Сьюзен зонтаг: Лучшие образы Сьюзен Зонтаг: фото

Содержание

Сьюзен Сонтаг – биография, книги, отзывы, цитаты

Сьюзен Зонтаг (в другом написании Сонтаг, англ. Susan Sontag; настоящая фамилия — Розенблатт) — американская писательница, литературный, художественный, театральный и кинокритик, лауреат национальных и международных премий.

Зонтаг родилась 16 января 1933 года в городе Нью-Йорке. Урожденная Розенблатт, она получила фамилию Зонтаг после вторичного замужества её матери. Единственными друзьями её детства были книги. В 15 лет она поступает в университет Беркли (Калифорния) (1948-1949). Оканчивает Чикагский университет со степенью бакалавра искусств в 1951 году (одним из её преподавателей был Кеннет Бёрк). Здесь же знакомится с молодым преподавателем-социологом Ф. Рифом, за которого скоро выходит…

Сьюзен Зонтаг (в другом написании Сонтаг, англ. Susan Sontag; настоящая фамилия — Розенблатт) — американская писательница, литературный, художественный, театральный и кинокритик, лауреат национальных и международных премий.

Зонтаг родилась 16 января 1933 года в городе Нью-Йорке. Урожденная Розенблатт, она получила фамилию Зонтаг после вторичного замужества её матери. Единственными друзьями её детства были книги. В 15 лет она поступает в университет Беркли (Калифорния) (1948-1949). Оканчивает Чикагский университет со степенью бакалавра искусств в 1951 году (одним из её преподавателей был Кеннет Бёрк). Здесь же знакомится с молодым преподавателем-социологом Ф. Рифом, за которого скоро выходит замуж (1952). Риф – отец её единственного сына Давида.

Семья переезжает в Бостон, где в Гарвардском университете Зонтаг изучает английскую литературу и получает степень магистра философии в 1954 году. Именно в этот период Зонтаг изучает работы классических философов. Обучаясь в Оксфорде в 1957 году, сталкивается с проблемой сексизма, поэтому вскоре переезжает в Париж, где сближается с американской интеллигенцией, сплочённой вокруг журнала «Парижское Обозрение» (Paris Review). Активно занимается французским кинематографом, философией и много пишет.

В возрасте 26 лет в 1958 году она возвращается в Америку, разводится и остается одна с сыном, отказываясь от финансовой помощи со стороны мужа. В конце 1950-х — начале 1960-х годов преподает философию в ряде колледжей и университетов США, в том числе и в Колумбийском университете, но в дальнейшем отказывается от академической карьеры. В начале 1960-х она приезжает в Нью-Йорк, приступая к работе редактора в журнале «Комментарий» (Commentary).

В литературе Зонтаг дебютировала романом «Благодетель» (Benefactor) в 1963 году, а также рядом статей в престижных американских журналах. Однако известность к ней пришла после публикации в журнале «Партизан Ревью» статьи «Заметки о Кэмпе» (Notes on Camp, 1964). Здесь Зонтаг вводит понятие «кэмп» — использование вульгарного и эстетически уродливого материала как выразительного средства. Последовавшие затем два сборника эссе о художественном авангарде Европы и США, этическом смысле крайностей в современной культуре —

«Против интерпретации» (Against Interpretation, 1966) и «Образцы безоглядной воли» (Styles of Radical Will, 1969) — упрочили ее репутацию. Далее следует одна из ее наиболее известных книг – «О фотографии» (On Photography, 1977).

Через год Зонтаг выпускает книгу «Болезнь как метафора» (Illness As Metaphor, 1978) и сборник рассказов «Я и так далее» (I, etc.). Позже – еще один сборник, посвященный Иосифу Бродскому, «Под знаком Сатурна» (Under the Sign of Saturn, 1980), в ответ на который Бродский посвятил Зонтаг первые «Венецианские строфы». Затем вышел том ее «Избранного», и была опубликована работа «СПИД и его метафоры» (AIDS and Its Metaphor, 1989).

В 1989 году она избирается президентом Американского ПЕН-Центра.

В числе ее других работ романы «Поклонник Везувия» (The Volcano Lover, 1992, рус. пер. — 1999) и «В Америке» (In America, 1999, рус. пер. 2004, экранизир. Ежи Сколимовским, 2006)

, книги эссе «Куда падает ударение» (2001), «Глядя на боль других» (2003), «А в это время» (2007). Пьеса «Алиса в кровати» (Alice In Bed, 1992) была впервые поставлена только в 2000 году. Совместно с фотографом Анни Лейбовиц ею была издана книга «Женщины» (Women) (2000).

Кроме этого, Зонтаг принадлежат сценарии фильмов «Дуэт для каннибалов» (Duet For Cannibals, 1969), «Брат Карл» (Brother Carl, 1971), «Обещанные страны» (Promised Lands, 1974) и «Поездка без гида» (Unguided Tour, 1983). Несколько раз она сама появлялась в кино (Зелиг Вуди Аллена). Выступала также как кинорежиссёр и театральный постановщик: драму Сэмюэла Беккета «В ожидании Годо» она летом 1993 года перенесла на сцену в осаждённом Сараево, где после её смерти её именем названа улица.

Умерла Зонтаг 29 декабря 2004 года в Нью-Йорке. Похоронена в Париже на кладбище Монпарнас.

© http://ru.wikipedia.org

Скелеты в шкафу и Сьюзен Зонтаг под микроскопом

Некрасивая девочка из провинции, превратившаяся в красавицу, честолюбие и меланхолия Вальтера Беньямина, Стравинский вместо Чайковского, секс с чиновниками из администрации Кеннеди, неудачная операция «преемник» и трудности перевода — Александр Чанцев рассказывает о новой биографии Сьюзен Зонтаг, написанной Бенджамином Мозером.

Бенджамин Мозер. Сьюзен Зонтаг. Женщина, которая изменила культуру XX века. М.: Бомбора, 2020. Перевод с английского Алексея Андреева

Не все биографии умудряются побывать и в топовых рейтингах, и под огнем критики. На Западе автора пару раз обвинили в мизогинии — честно говоря, это можно сделать только на том основании, что он мужчина, в остальном же Мозер крайне внимателен и политкорректен. У нас попеняли за то, что автор не справился с изображением личности своей героини, а заодно досталось переводчику — за использование вместо «гомосексуал» слова «гомосексуалист», которое «в наши дни ставит гомосексуальность в ряд патологий». О переводе мы еще поговорим, а пока заметим, что эти придирки, возможно, связаны с тем инверсионным следом, что оставляла за собой мысль Зонтаг и в интеллектуальном сообществе, и на общественно-политической сцене.

Книга Мозера обращается ко всем областям, где так или иначе проявила себя урожденная Сьюзен Розенблатт. Начиная с повествования о ее бабушке и заканчивая тем, как после смерти Зонтаг ее сын Давид и партнер Анни Лейбовиц делили ее шубы и меняли замок от квартиры.

Таких бытовых и телесных подробностей тут вообще очень много, в этом книга Мозера похожа на недавнюю автобиографию подруги Зонтаг Марины Абрамович. Мы узнаем почти все про отношения Зонтаг с собственным телом, партнерами, сексом в целом, вплоть до того, какого цвета была у нее кожа после операции по пересадке костного мозга при жизни и после смерти (Лейбовиц снимала Зонтаг во время ее последней смертельной болезни, а также уже мертвую, и опубликовала эти снимки, спровоцировав скандал, буквально на днях издательство «Ad Marginem» опубликовало об этом материал). Но столь пристальный взгляд имеет основание — это важная тема не только дневников Зонтаг, но и ее научной рефлексии, породившей те понятия, которыми мы сегодня оперируем почти по умолчанию, даже не вспоминая о ее авторстве.

Мозер касается и других важных для мира Зонтаг тем: Зонтаг и еврейство, Зонтаг и феминизм, Зонтаг и Вальтер Беньямин, Зонтаг и онкология, Зонтаг и ПЕН, Зонтаг и стимуляторы. Ее весьма непростые отношения с матерью, сыном, сестрой. Отношения с Бродским (лучший друг), Лейбовиц (адресат унизительных ремарок Зонтаг, бесконечно поддерживающая ее эмоционально и финансово). Ее отношение к Диане Арбус, Камилле Палье и другим. Каждая из этих тем годится для большой статьи или даже целой монографии, но Мозер ограничивается необходимым для хорошего жизнеописания минимумом.

Сьюзан Зонтаг с сыном Давидом. Нью-Йорк, 1965 годФото: Диана Арбус

Тут, кстати, уместно сказать два слова о русском переводе, который, увы, не только не облегчает чтение, но и подчас затемняет смысл оригинального текста. Конечно, надо учесть, что Алексей Андреев, в свое время переводивший «Джентльмена в Москве» Амора Тоулза и «Записки из Третьего рейха» Джулии Бойд, в этот раз, видимо, очень спешил — русское издание появилось в рекордные сроки, всего через полгода после английского. Но, воля ваша, вопросов к нему очень много. Почему подавляющая часть сносок оставлены без перевода и напечатаны по-английски? Зачем бесконечные кальки вроде «вербальный», «эмпатический», «визуальный» и так далее, когда «словесный» и простое «сочувствие» было бы на порядок уместнее? Что такое «церебральный подход», «плохой вкус одежды кубинок» и как образ может быть «построен на Жане Жене»? «За сохранение центральной роли в социальном дискурсе Зонтаг заплатила цену отсутствия аутентичности, в то время как центр социального дискурса начинал смещаться» — эта фраза больше похожа на результат машинного перевода. Постоянно возникающая у Мозера идиома

skeletons in the closet
(скелеты в шкафу) переводчику тоже оказалась милее в оригинале, поэтому нельзя без смеха читать про то, как Зонтаг в очередной раз скрывает свою сексуальность и сидит вместе с другими геями в клозете…

Не все в порядке и с точностью перевода имен и названий. Фамилия Лео Штрауса на русском всегда писалась с одной «с» на конце, основная книга Камиллы Пальи давно переведена на русский и называется не «Сексуальные персоны», а «Личины сексуальности», роман Альбера Камю в России известен как «Посторонний», а не «Незнакомец». Да, под таким названием его переводил Адамович, но вот роман Юкио Мисимы — совершенно точно называется не «Признание маски», а «Исповедь маски» в единственном русском переводе Григория Чхартишвили. И в Черногории говорят на черногорском, а не на «монтенегрийском» языке, пусть эта страна по-английски и называется Montenegro.

Как видим, к переводу претензий много, но и в оригинальном издании Мозера хватает спорных мест. Так, сам Платон ничего для нас не записал, все его труды известны через вторые руки, а роль Фрейда как величайшего мыслителя и единственного отца всех интеллектуальных течений прошлого века тоже нетрудно оспорить. Но выписки подобных мест рискуют занять весь объем рецензии, поэтому вернемся к заскучавшему автору биографии, несомненно проделавшему огромную работу, и его героине. Мозер, возможно, не слишком подробно пересказывает все книги Зонтаг и не разбирает все понятия из ее эссе, но это и не нужно — слава Богу, уж Зонтаг у нас переведена хорошо. Зато он тщательно анализирует то, как строила свою жизнь считавшая себя уродиной девочка из провинции, как она стала не только красавицей (так этого и не осознав, не приняв окончательно), но и — интеллектуальным гуру целого поколения, причем даже не одного. Как она решила стать знаменитостью и получить Нобелевскую премию — и шла к этой цели едва ли не по головам, забывая о сыне при каждом подходящем случае и новом романе. И славу свою она очень даже приняла — и ее не раз заносило на поворотах.

Сьюзан Зонтаг, 1977 годФото: Richard Avedon / © The Richard Avedon Foundation

Кстати, обвинение в мизогинии при большом желании можно скорректировать, сказав, что Мозер просто недолюбливает саму Зонтаг. Каждая жизнь, если смотреть на нее сквозь микроскоп, рано или поздно покажется отвратительной. Но в случае Зонтаг поводов для этого очень и очень много. Она нередко врет и даже клевещет, всячески выпендривается (хвастает, что слушает Стравинского, но не Чайковского), подтасовывает факты (к Томасу Манну она пришла не школьницей с улицы, а в группе студентов по рекомендации), участвует во всех оргиях со всеми партнерами, желательно из числа знаменитостей или членов правительства Кеннеди, дерется с мужем так, что приходится вызывать полицию, швыряет «не те» сандвичи, поданные на приеме в ее честь, организованном любящей Лейбовиц, пиарится в Сараево, устраивая постановку пьесы Беккета в разрушенном городе, третирует и унижает сына, осознав, что он не станет ей интеллектуальным наследником и операция «преемник» провалилась, упивается звездным статусом и соответствующим обществом…

Но это и не голливудская история self-made woman, женщины, пробившейся к успеху благодаря вере в свои таланты. Мозер рисует куда более сложный портрет своей героини. «У нее было странное чувство неполноценности, и жизнь такого человека, как Зонтаг, была непростой. Она так сильно нервничала, что я вообще удивляюсь, как она умудрялась дышать. Как чувствует себя человек, который ощущает свою неполноценность, но при этом является известным и знаменитым? Как он чувствует себя, если в глубине души осознает свою неполноценность и недостаточность?» — эти и подобные откровения друзей Зонтаг автор акцентирует в первую очередь.

К тому же Зонтаг сама щедро дает ключи к своей психологической загадке. Взять, например, написанные ею страницы о Сартре или о Беньямине — они читаются так, словно она пишет о себе. Вот Мозер, изучив ее эссе «Под знаком Сатурна», приводит в виде короткого дайджеста психопортрет Беньямина с его честолюбием меланхолика — и кажется, это и есть автопортрет самой Зонтаг:

«Человек, рожденный под знаком Сатурна, был лжецом („притворство и скрытность являются для меланхолика необходимостью”), любил свободу („сам он мог резко рвать с друзьями”) и прятался от дискомфорта на людях за чтением и письмом („Ибо первое желание Сатурна при взгляде на любой предмет — отвести глаза, уставиться в угол. Еще лучше — уткнуться в блокнот для записей. Или укрыться за стеной книги”). Люди, рожденные под этим знаком, „всегда работают и стремятся работать больше”, им всегда кажется, что они не успевают или их продукт недостаточно хорош, они боятся того, что смерть унесет их до того, как они успеют закончить свой труд. „Что-то вроде страха преждевременной остановки гонит вперед эти фразы, перегруженные мыслью, как поверхность барочной живописи переполнена движением”».

Сотни страниц книги Мозера подтверждают эти строчки.

ключевая фигура социокультурной литературы и легендарный фотокритик

В историю фотографии вписаны не только мастера, создававшие всем известные снимки, но и люди, казалось бы, из совершенно других сфер. Яркий тому пример — американская писательница Сьюзен Зонтаг (Susan Sontag), оказавшая влияние на всю визуальную культуру ХХ века. Казалось бы, что общего у литераторов и фотографов? Конечно, они используют все тот же творческий «инструментарий» — воображение и способность увидеть то, чего не видят другие. Но в реальности не каждый писатель может похвастаться местом в пантеоне деятелей кино, театра и фотографии. Сьюзен Зонтаг — исключение.

Центральной формой самовыражения писательницы была художественная критика. Известнейший и влиятельнейший автор, она написала в середине 1960-х ряд ключевых для эпохи эссе, после публикации которых искусство перестало быть прежним. Ее книга «О фотографии», сборник статей разных лет, вышедший в 1977 году, считают фундаментальным теоретическим трудом по фотодокументалистике. Еще одна работа — «Против интерпретации» — стала манифестом против потребления, в том числе культурного. Как зрителю взаимодействовать с художественными произведениями в эпоху переизбытка контента? Как воспринимать и интерпретировать message автора и стоит ли это делать?

Зонтанг утверждала, что умение чувствовать — главное в отношениях между автором художественного произведения и зрителем. Объяснение той же фотографии «одомашнивает» искусство, делает его ручным, но оно, как и сами люди, — какое угодно, но не одинаковое для всех. Ее точку зрения разделяли многие великие фотографы, писатели и кинодеятели — ее связывали тесные отношения с Энни Лейбовиц (они были близки и дружили до смерти Сьюзен от лейкемии), она была знакома с Энди Уорхолом и Иосифом Бродским, о котором написала еще одно легендарное эссе. Ее снимал в кино Вуди Аллен и она сама была автором нескольких сценариев к фильмам. Однако, в историю Зонтаг вошла, прежде всего, как художественный, социо-культурный и фотокритик.

Философия, этика и конфликты фотоискусства

Одна из самых известных работ автора — «О фотографии», сборник эссе, последовательно раскрывающих темы феномена документальной фотографии. Сьюзен подняла тему этики снимка, в особенности трагического. Обнажая проблему, фотография с ее правильной композицией и эстетикой странным образом уменьшает значимость человеческих горестей, превращая их в зрелище. Она считала, что снимок, показывая страшные вещи, примиряет нас с ними, а об этом нельзя забывать. Иллюстрацией к постулату Сьюзен стало ее противостояние с Дианой Арбус — один из наиболее глубоких художественных конфликтов ХХ века, затронувший основы восприятия негатива и чужой боли.

Диана, работавшая в жанре странного и порой устрашающего макабра — маргинальное и деструктивное начало, столкнувшееся с чистым аналитическим взглядом писательницы. Зонтаг скорее не принимала снимки Арбус, нарушающие все каноны и протестующие против социальных табу. В то же время она признавала их важность. Автор беспощадно относилась к ханжеству и нарушениям человеческих прав, будь то табуирование людей с физическими недостатками, больных раком и СПИД, война во Вьетнаме или югославский конфликт, который она наблюдала своими глазами.

Именно Сьюзен впервые четко сформулировала тему общественной функции «человека с камерой». «Замораживая» время, фотограф сохраняет память — не только личную, семейную, но и коллективную, социальную. Зонтаг даже называла снимки «коротким убийством», подчеркивая, что через него зритель становится участником сцены, попавшей в кадр. Однако, фотография — не только хладнокровная фиксация событий.

Снимок позволяет обрести собственную идентичность, понять себя и, что немаловажно, презентовать обществу. В книгах, известных всем профессиональным фотографам, Зонтаг поднимает темы поистине философские — возможно ли интерпретировать искусство до конца (по ее мнению — нет), всегда ли оно обладает содержанием и как важно разрабатывать язык чувственных образов для его описания.

Жизнь, рефлексия и выражение их через творчество

Публичный, открытый, интеллектуальный автор, Сьюзен Зонтаг была сторонницей непосредственного опыта. Противопоставляя его интерпретациям, она была человеком с открытым взглядом на экспериментальное искусство, которое, впрочем, нещадно критиковала. Ее всегда считали «белой вороной» — еще с детства, когда кроме книг, у Сьюзен Розенблатт (это ее настоящая фамилия) друзей не было.

Родилась Сьюзен 16.01.1933 года в семье нью-йоркских евреев. Поступила в университет Беркли в 15-летнем возрасте. Переведясь оттуда в Чикагский университет, Сьюзен окончила учебу в 1951 году и вышла замуж за Филипа Рифа. У них родился сын Дэвид — единственный ребенок писательницы.

Еще в университете девушка начала писать культурологические эссе, а впоследствии стала преподавать в университете. Получив степень магистра философии в Гарварде, она на время отказалась от академической карьеры и уехала в Париж из-за проблем сексизма. Во Франции Зонтаг активно писала, занималась кинематографом, изучала фотографию и зарождающийся язык нового бунтарского искусства. Вернувшись в Америку в 1958 году, она развелась с мужем и посвятила себя писательству и художественной критике.

На протяжении нескольких десятилетий, публикуя исследования выразительных средств обновляющейся культуры, Зонтаг поистине расставила ее основные вехи. Вульгарная эстетика как выразительный инструмент, болезни как метафора, авангардизм и этика крайности — она не боялась поднимать эти и другие неоднозначные темы. Даже заболев раком, она не перестала работать до смерти в Нью-Йорке в 2004 году.

Энни Лейбовиц, снимавшая Сьюзен последние 15 лет ее жизни, выпустила в соавторстве с писательницей книгу «Женщины» (2000 год). Последняя работа Зонтаг — «Глядя на боль других» — продолжала темы, которые автор поднимала всю жизнь. Ее творческое наследие — новая эстетика, моральность и принятие фотографии как могущественной силы, способной влиять на судьбу нашего сложного общества.

Тихая любовь: история отношений Энни Лейбовиц и Сьюзен Зонтаг

Энни Лейбовиц и Сьюзен Зонтаг

Эта история любви никогда не выходила на первые полосы желтой прессы, а папарацци не гонялись за эксклюзивными снимками. Впрочем, зачем, когда один человек в этой паре — один из самых культовых фотографов современности. Речь идет об Энни Лейбовиц и писательнице Сьюзен Зонтаг. Предлагаем вам узнать их историю: от первой встречи до рождения детей.

Первые снимки Энни Лейбовиц появились в журнале Rolling Stone еще в 1970-х годах — с тех пор она добилась статуса одного из самых известных, востребованных и высокооплачиваемых звездных фотографов.

Энни Лейбовиц

Ее портреты звезд стали чуть ли не популярнее самих запечатленных на них знаменитостей — настоящие шедевры современного искусства. Ее снимкам присуща и лаконичность, и при этом зачастую нестандартный взгляд на вещи (чего стоит лебедь на шее Леонардо ДиКаприо или белая маска на лице Мерил Стрип).

Хотя сама Лейбовиц, чьим учителем был легендарный Ричард Аведон, признавала, что ей с трудом дается контакт с людьми. Она не ловкий интервьюер, который без слов через объектив камеры вытягивает из моделей душу, она — прирожденный наблюдатель.

По этой же причине она даже хотела уйти от намертво приклеившегося к ней жанра звездных портретов и, например, заключила контракт с Conde Nast Traveller в 1993 году, чтобы снимать безмолвные пейзажи и достопримечательности.

Но есть одна фотосерия, которая стала особенной в жизни Энни и в то же время одной из самых скандальных за ее карьеру. Речь идет о съемке Сьюзен Зонтаг в последние годы ее жизни.

Сьюзен Зонтаг

Лейбовиц фиксировала увядание своей подруги — до самого конца, включая кадры на больничной койке и посмертные снимки. Такой репортаж не устроил сына Зонтаг — отношения с Энни Дэвид Рифф разорвал. Да и у других людей такая съемка вызвала неоднозначную реакцию: многие посчитали, что Лейбовиц пытается, что называется, хайповать.

Конечно, я не сознавала, что поставлю своих домашних и друзей в такое уязвимое положение. Думаю, теперь я на такое не решилась бы. До сих пор не знаю, зачем я это делала. Эти кадры я снимала просто в трансе,

— признавалась потом Энни.

С Зонтаг Лейбовиц познакомилась в 1989 году, конечно, на фотосессии: Энни должна была сфотографировать Сьюзен для книги. И, кажется, встреча эта была делом судьбы. Одна из самых известных работ Зонтаг — эссе «Заметки о кэмпе» (в этом году оно даже легло в основу Met Gala), но на Энни сильное впечатление произвела другая книга Зонтаг — «О фотографии», выпущенная в 1977 году. Кроме того, Лейбовиц всегда говорила, что именно Сьюзен внушила ей уверенность в себе.

Я была без ума от интеллекта Сьюзен, и она говорила мне ровно то, что я хотела услышать, — что я могу и должна стать лучше. Она поставила мне самую высокую планку. Хотела, чтобы я никогда не останавливалась на достигнутом. Мне кажется, что подсознательно я даже не очень верила, что такой человек, как она, может мной заинтересоваться,

— откровенно говорила Энни.

Лейбовиц и Зонтаг никогда особо не афишировали своих отношений: никаких громких интервью, семейных фотосессий и рассказов про ЛГБТ-сообщество. При жизни Зонтаг ни одна из женщин вообще не делала никаких заявлений о природе их отношений. Они никогда не жили вместе, хотя их квартиры были по соседству друг от друга.

Зонтаг умерла в 2004 году в возрасте 71 года. В том году ей диагностировали миелодиспластический синдром. При этом еще в 1975 году женщина пережила рак груди четвертой стадии, а в 1998 году — саркому матки, притом что в обоих случаях врачи давали весьма пессимистичные прогнозы.

В 2009 году в одном из интервью, приуроченных к выходу ее автобиографии «Энни Лейбовиц: Жизнь фотографа 1990—2005» (A Photographer’s Life: 1990—2005), Лейбовиц сказала, что в книге рассказывается несколько историй ее жизни, и «со Сьюзен это была история любви». Издание The New York Times осторожно называло Зонтаг компаньоном Лейбовиц, но сама фотограф в автобиографии написала:

Таких слов, как «компаньон» и «партнер», не было в нашей речи. Мы были двумя людьми, которые помогли друг другу пройти через нашу жизнь. Ближайшее слово, которое могло бы описать это, по-прежнему «друг».

Но позднее в другом интервью Лейбовиц окончательно развеяла все сомнения, если они у кого-то еще были.

Зовите нас любовниками. Мне нравится это определение. Это звучит романтично. Я хочу выразиться совершенно ясно: я люблю Сьюзен,

— сказала Энни.

Я пошла на эти отношения, полагая, что стану ближе к этому величию и подниму свои работы на большую высоту,

— признавалась Лейбовиц. При этом Сьюзен никогда не стеснялась открыто критиковать работы подруги, но саму Энни это, кажется, не обижало. Хотя сын Зонтаг Дэвид был иного мнения.

Они были худшей парой, что я знал, с точки зрения недоброжелательности и неспособности быть милыми. Я говорил матери: «Или будь с ней добрее, или уходи»,

— приводит его слова Page Six.

Союз Лейбовиц и Зонтаг был, впрочем, не только любовным, но и творческим, и интеллектуальным. В 2000 году они выпустили книгу «Женщины» с фотографиями Энни и эссе Сьюзен — проект был призван представить некий коллективный портрет женщин Америки. Они собрали совершенно непохожих друг на друга героинь разных национальностей, профессий и вероисповеданий. Эта работа оказала сильное влияние на Лейбовиц.

Я никогда не видела такого разнообразия, это было очень эмоционально,

— признавалась Лейбовиц.

Впоследствии она полностью поменяла стилистику знаменитого календаря Pirelli, изменив его традиционный стиль и сосредоточившись на личностях женщин, а не на их сексуальности.

Уже много лет после смерти подруги, в 2016 году, Лейбовиц выпустила продолжение проекта «Женщины» (Women: New Portraits). Новые фотографии были презентованы ей лично в 10 городах. В проект вошли как старые снимки, сделанные еще в 1999-м, так и новые героини, в том числе Мишель Обама и Адель.

В 2001 году Энни родила дочь Сару: Лейбовиц на тот момент было 52 года, и это была ее первая беременность, а Сьюзен было 68 лет. Донором спермы выступил единственный сын Зонтаг Дэвид. Через два с половиной года женщины решились на еще одного ребенка, но на этот раз обратились к услугам суррогатной матери. В результате на свет появились двойняшки Сьюзен и Сэмюэль Лейбовиц, но увидеть их Сьюзен уже, увы, не успела.

Энни Лейбовиц с дочерью Сарой

Сьюзен Зонтаг: стать гением — Журнал «Юность»

Биография Зонтаг, получившая Пулитцеровскую премию, издана в России.

Бенджамин Мозер «Susan Sontag. Женщина, которая изменила культуру ХХ века» М.: Эксмо, 2020.

На русский язык переведена биография Сьюзан Зонтаг, за которую Бенджамин Мозер получил Пулитцеровскую премию. 650-страничный том с подробным анализом творчества и личности женщины, изменившей культуру ХХ века – не первое, но самое масштабное исследование, которому автор посвятил более семи лет. Книга моментально стала бестселлером Amazon и очень быстро – спустя полгода после оригинального издания – вышла на русском языке. К сожалению, это снова не тот случай, при котором нужна поспешность: перевод и редактура книги оставляют желать много лучшего. Чего стоят хотя бы неоднократно упоминаемый Эрза Паунд и (однократно) Энни Лейбович. Или, например, такая редакторская удача: «Тем не менее, как “сцепившиеся рогами несчастные животные”, в романе “Ночной лес”, их отношения продолжились». Перлами из книги можно разнообразить приевшееся «Подъезжая к станции, с меня слетела шляпа». Ошибок, увы, много. Попробуем, однако, от них отвлечься, обратившись к сути. 

Известность пришла к Зонтаг в 1964 году после публикации «Заметок о кэмпе». Эстетика кэмпа – подчёркнуто эстетический вкус, культивирующий чувственность, гротеск, театральность. Искусство понимается не как прекрасное, но прежде всего как вызов. Самым ярким явлением кэмпа стала выставка работ Энди Уорхола в 1962 году. Джон Сибрук в книге «Nobrow: культура маркетинга и маркетинг культуры» писал: «Во второй половине двадцатого века здание аристократической культуры рухнуло. Это произошло мгновенно, подобно землетрясению, когда Энди Уорхол выставил свои рисунки суповых консервов и банок кока-колы в галерее «Стейбл» в 1962 году». На самом деле выставка в нью-йоркской галерее состоялась в ноябре, но уже в июле 1962-го те же банки «Кэмпбеллс» были выставлены в Лос-Анджелесе, в галерее современного искусства «Ферус». Во время выставки пять из тридцати двух полотен были куплены по 100 долларов за каждое, но куратор выставки Ирвинг Блум выкупил их, чтобы сохранить всю серию: 32 картины обошлись ему в 1000 долларов. Критики обрушились на художника, обвиняя его в полумеханизированном процессе создания работ, антихудожественности и коммерциализации искусства – всё это и составляет суть кэмпа, который Сьюзен Зонтаг исследует в своём эссе. К 60-м годам в искусстве преобладала идея хеппенингов, а мир воспринимался как эстетический феномен.

Слово «кэмп» происходит от французского se camper – «принимать слишком манерную позу». Английское camp – «показной, преувеличенный, театральный, женоподобный». Слово как таковое появилось в языке раньше, но как эстетическая категория зафиксировано в «Заметках о кэмпе». Вообще жанр заметок и фрагментов очень интересует Зонтаг – она пишет о том, что фрагмент – это один из главных жанров эпохи. Её дневники – и «Заново рождённая», и «Сознание, прикованное к плоти» – тоже написаны в жанре фрагмента. Фрагментарность, клиповость, отрывочность – отличительные черты культуры супермаркета.

По словам Зонтаг, кэмп исключает из искусства трагедию, серьёзность вообще, оставляя только чувственность, радость, иронию. В дневниках она размышляет о том, что кэмп, по сути, это доведенный до крайней степени бихевиоризм в искусстве -и потому он просто не может отражать никакую норму. Возвращаясь к Сибруку, вспоминается его суждение о новой парадигме: «Вопросы старых культурных арбитров вроде «Хорошо ли это?» и «Искусство ли это?» были заменены вопросом «Чье это искусство?»»

Кэмп воплощает победу стиля над содержанием и эстетики над моралью. Кэмп – это нигилизм. Зонтаг пишет: «Кэмп видит все в кавычках цитации. Это не лампа, но “лампа”, не женщина, но “женщина”. Ощутить Кэмп — применительно к людям или объектам — значит понимать бытие как исполнение роли». Своей книгой Бенджамин Мозер пытается снять кавычки со «Сьюзен Зонтаг», в которые она сама себя заключила, увидеть объект за ролью, осмыслить дистанцию между «Зонтаг» и Зонтаг.

Внутренняя работа, социальная роль, самопостроение чрезвычайно важны для Сьюзен Зонтаг, это то, что занимало её в себе и других на протяжении всей жизни. «Не только искусству, но и нам самим требуется помощь, чтобы стать реальными». Мозер утверждает, что его героиня имела склонность к риторически броской эквилибристике, иногда за счёт смысла. Её часто бросало от полюса к полюсу, например, представление о том, что «кэмп перекрывает содержание», было идеей, которую она одновременно поддерживала и отрицала: «меня привлекает кэмп, но точно также отталкивает», – писала Зонтаг.

Зонтаг – ярчайший представитель, говоря языком того же Сибрука, культуры супермаркета, и поэтому её интерес к теме кэмпа вполне естественен. Её сознание вмещает и размещает на соседних полках явления совершенно разной степени глубины, атрибуты разных субкультур. В интервью редактору журнала Rolling Stone Джонатану Котту она признаётся: «Если бы мне необходимо было сделать выбор между The Doors и Достоевским, я бы, конечно, выбрала Достоевского. Но надо ли выбирать?». Она могла себе позволить не делать этого выбора – и легко признаваться в том, что рок-н-ролл (Чак Берри и «Билл Хейли и Кометы») изменили её жизнь, а писателем она твёрдо решила стать, прочитав роман Джека Лондона «Мартин Иден». В Лондоне для неё сошлось всё то, что подсознательно «цепляло её и раньше». Писатель – путешественник, умерший молодым, – явная тоска по отцу. И хотя впоследствии она будет говорить о том, что юношеское очарование этой книгой быстро прошло (и она в свойственной себе манере начала отчаянно бороться с тем, что её привлекало – принцип «отвергай всё, к чему привязываешься» в действии), тем не менее в многочисленных интервью – и своих дневниках – она всю жизнь будет называть книги Томаса Манна, биографию мадам Кюри и «Мартина Идена» теми, что повлияли на неё в детстве и юности сильнее всего. Творчество для нее будет сродни сексуальному переживанию, чувственному опыту. О встрече девочки из провинции с кумиром – нобелевским лауреатом Манном – она даже напишет рассказ «Паломничество». А в связи с романом Лондона определит программные для неё вещи: «Многие из моих концепций я сформулировала под непосредственным влиянием этой книги – мой атеизм + ценность физической энергии + выразительность романа, творчество, сон, смерть и возможность быть счастливым!» Возможность быть счастливым, которая в конце оборачивается неизбежным поражением – и символично, что поражение это идёт изнутри, это саморазрушение. Вообще всё, что «само-», чрезвычайно привлекает Зонтаг:

самопознание и самоанализ. Мозер: «Одной из особенностей творчества Зонтаг было то, что всё, что могли сказать о ней другие, лучше и быстрее всех говорила она сама».

саморазвитие и самосовершенствование, символом которого стала смена отцовской фамилии Розенблатт на фамилию отчима Зонтаг – «Невозможно чувствовать себя прежним человеком, когда вы изменили имя». Она творила из себя успешную, уверенную в себе, красивую «Сьюзен Зонтаг», за которой пряталась подлинная Сьюзен – Сьюзен личных дневников: сомневающаяся, ранимая, метущаяся. Зонтаг пишет: «Меня интересуют только люди, вовлеченные в процесс самотрансформации». Самотрансформация Зонтаг велась сразу в нескольких направлениях: интенсивнейшем процессе познания, чтения, учёбы; знакомстве с субкультурами сперва Беркли, потом Лос-Анджелеса. Идея совершенствования объясняет её дружбу с Энди Уорхолом – человеком, объявившим войну старому искусству хорошего вкуса и глубокого смысла. Люди, по мнению Уорхола, превращаются в имидж. Уорхол, как кэмп в целом, её одновременно привлекал и отталкивал: многие его суждения ей (совершенно справедливо) казались позой. Упоённая идеей самотрансформации, она даже вышла замуж и родила сына от профессора Чикагского университета Филиппа Риффа. Рифф, как и отец Сьюзен, был абсолютным self-made-man, прошедшим путь от потомка бедных эмигрантов из Ист-Сайда до Грейт-Некка. Символично ещё и то, что если сама Сьюзен взяла фамилию отчима, чтобы стать другим человеком, то отцу Риффа при пересечении границы имя изменил невнимательный сотрудник иммиграционной службы. Так Габриэль стал Иосифом против своей воли: новым человеком в новой стране. Один нобелевский лауреат с тем же именем Иосиф (и тоже ставший новым человеком в той же новой стране) впоследствии сыграет в её жизни столь значительную роль, что она будет вспоминать его – к тому времени несколько лет как умершего – лёжа на смертном одре. Один же из сыновей Габриэля/Иосифа всю жизнь проработает мясником в местном супермаркете, зато второй станет профессором университета в Чикаго. Первая книга Сьюзен – работа о Фрейде –(Мозер убедительно доказывает в исследовании, что она фактически полностью написана ею при формальном статусе ассистентки профессора) выйдет под именем Филипа Риффа: по мнению Бенджамина Мозера, отказ от прав на нее оказался своего рода отступными для того, чтобы ей с сыном получить свободу от бывшего мужа. Разрыв с Филипом и брошенная академическая карьера – это очередное самообновление Сьюзен. С Фрейдом Зонтаг согласна далеко не во всём. Однако некоторые его суждения для Сьюзен оказались крайне важными. Мозер пишет, что отчасти Фрейд сыграл в её жизни роль отца, принявшего её природу и позволившего ей быть собой. В «Заново рождённой» Зонтаг пишет: «Я не знаю своих собственных чувств». Пропасть между «быть» и «казаться» с годами пролегает всё глубже. В Сьюзен постоянно борются два желания: с одной стороны, быть невидимой, спрятаться, а с другой – «стать гением», всемирно признанной величиной. Баланс между этими желаниями возможен лишь в одном случае: нужно стать гением и создать себе образ, за которым можно спрятаться, – «Сьюзен Зонтаг», скрывающую Сьюзен Зонтаг.

С самого детства Сьюзен была характерна чуткость к языку. Издавала ли она самодельную газету Cactus Press, содержащую аналитику событий Второй мировой войны, или писала дневники или художественную прозу. Как для её матери алкоголь, для неё средством эскапизма из реальности была литература: и чтение, и писание. Детские представления Зонтаг (тогда ещё Розенблатт) о жизни писателя: «Это жизнь бесконечного любопытства, энергии и безграничного энтузиазма». 

1/11/1964

Вопрос: Всегда ли вам сопутствует успех?

Ответ: Да, успех сопутствует мне в тридцати случаях из ста.

Вопрос: Значит, вы не всегда успешны?

Ответ: Нет, всегда. Тридцать процентов случаев – это всегда.

Разум подчиняет себе объективную реальность. Всё зависит от отношения. Этот диалог сродни знаменитому выражению Людвига Витгенштейна: «За окном идёт дождь, но я так не считаю». Если сознание может допустить, что идущий за окном дождь не идёт, то ничто не мешает ему принять тридцать процентов за сто. Всё это – попытки «расширить своё внутреннее пространство» с одной стороны, и «ампутировать часть своего сознания» – с другой. Вера в силу собственного разума помогла ей дважды победить рак. Узнав в первый раз, что вероятность благоприятного исхода составляет 10%, Сьюзен оценивает положение вещей: «Но ведь кто-то должен входить в эти 10%». И только с третьего захода болезнь, увы, оказалась сильнее.

Мозер, как это часто бывает при многолетней работе над биографическим материалом, одновременно восхищается своей героиней и борется с ней. Вообще наблюдать отношения между автором и героем этой книги не менее интересно, чем следить за жизнью и творчеством самой Зонтаг – и уже одно это является авторской удачей биографа. Он, безусловно, тонко и глубоко понимает её, досконально знает все её работы: и художественные, и критические, и кинематографические, и театральные,- но всё же подспудно пытается слегка «упростить» Сьюзен Зонтаг, вложить её в некие рамки, возвести к выявленным им травмам и триггерам: смерти отца, отношениям с матерью, повлиявшим на всю последующую жизнь, дистанции между телесностью и сознанием. Постоянно повторяемая Мозером мысль: холодность и отстранённость матери наложили отпечаток на характер и поведение Сьюзен. «В итоге страх быть брошенной и вследствие этого стремление бросить человека до того, как он или она бросит её саму, стали одним из основополагающих страхов и черт характера Зонтаг». Страх быть покинутой (в детстве так поступала мать, бросая дочерей или физически – на няню, или день за днём совершая алкоголический эскейп, не взаимодействуя с ними) создал паттерн поведения Сьюзен – бросать и отталкивать первой.

Опираясь на биографию Зонтаг, автор пытается параллельно дать характеристику эпохе, понять её движущие процессы. Удаётся это лишь отчасти, на уровне реперных точек, потому что эпоху лучше рассматривать не по личностям первого ряда, а по второму. Зонтаг же несомненный символ эпохи, фигура первого ряда: «Её снимал Энди Уорхол, она ужинала с Жаклин Кеннеди. Сьюзен стала символом Нью-Йорка, как появившаяся на горизонте Статуя Свободы для иммигрантов, образ Зонтаг стал символом американского литературного мира конца ХХ века».

Она постоянно пытается выйти за пределы собственного тела, «сделать вид, что тела не существует» – и тем острее напоминания Зонтаг о её телесности – возникший и возвращающийся с разной локализацией рак. Зонтаг постоянно ощущает незавершённость процесса самотрансформации, переходность этого процесса. Ощущая себя недостаточно живой, отзывчивой, чувствительной, «совершенной», она нуждается в оценках других – поскольку чаще всего эти оценки были более чем позитивными – в одиночестве же она чувствовала себя неудачницей.

Её отношения с матерью не могли не наложить отпечатка на отношения с сыном. Дэвиду она уделяла не слишком много времени, но когда они были вместе, он, ещё совсем ребёнок, должен был соответствовать её интеллектуальному уровню. Названный в честь символа красоты эпохи Ренессанса, он, по её задумке, должен был стать античным идеалом в целом.

О творчестве Джаспера Джонса, с которым у неё был короткий роман, Зонтаг говорила, что его главная характеристика – это скука. Но именно скучное искусство, по её мнению, самое интересное. Поэтому и её собственные художественные романы столь труднопреодолимы. В «Сознании, прикованном к плоти», она пишет: «Мы уже не должны ждать, что искусство будет нас развлекать или отвлекать». Энди Уорхол выступает за отсутствие интерпретации в искусстве – банка супа – это просто банка супа. Джонс говорит о невозможности интерпретации по той причине, что художник всегда намеренно скрывает подлинное, носит маски. Сьюзен Зонтаг делает открытие – можно быть и против интерпретации – и пишет об этом одноимённый сборник эссе. 

Тема инсценированной смерти, неоднократно возникающая в художественной прозе Сьюзен Зонтаг, по её собственному признанию, является её реакцией на смерть отца, которого она почти не помнила: он умер, когда ей ещё не исполнилось пять. В «Сознании, прикованном к плоти», она размышляет о символике имени героя романа «Набор смерти» – Дидди, и делает вывод, что оно возникло в её сознании неслучайно, а по созвучию со словом daddy. «Вот какую медитацию на смерть я всю жизнь носила в своём сердце». В этом романе реальность не просто шире человеческих представлений о ней, она может в корне от них отличаться. Ничему нельзя доверять – ни собственной памяти (идея, активно развиваемая в первой половине века Морисом Хальбваксом), ни органам чувств. Слепая девочка в романе «видит» больше Дидди – объективная реальность непостигаема и недоказуема. А значит, и понятия вины и невиновности выворачиваются наизнанку: и преступник пытается не скрыть следы преступления, а доказать свою вину. Сквозной мотив и дневников, и художественной прозы Зонтаг – страх за собственную «искусственность», неестественность. Признание вины означало бы для Дидди, что он настоящий. Слепая Хестер противопоставлена герою, который производит микроскопы. Отсутствие зрения противоположно сверхзрению (“vision over visibility” из песни U2), и способность видеть оказывается источником страданий. И здесь же, в этом же романе, – ключевые для Зонтаг темы сна (приравниваемого к смерти) и фотоснимка (Дидди во сне фотографирует операцию Хестер). Герберт Маркузе говорил о том, что Сьюзен Зонтаг может создать теорию из картофельной очистки. И уж тем более из фотографии как вида искусства. В одном из эссе сборника «О фотографии» Сьюзен Зонтаг писала: «Фотография – это описание смертности». Её подруга и партнёр Энни Лейбовиц воплотит это высказывание буквально, сделав серию фотографий умирающей, агонизирующей и мёртвой Сьюзен. Съемка станет причиной разрыва всяких отношений Лейбовиц с сыном Сьюзен Дэвидом (который был донором спермы для её дочерей). На похоронах они даже разделят гостей на тех, что со стороны Дэвида, и тех, что со стороны Энни, организовав параллельные поминальные вечера. Фотографии эти спустя два года войдут в альбом «Жизнь фотографа», где тема умирания и смерти становится в оппозицию слову «жизнь», вынесенному в название. Помимо фото смерти (Зонтаг и отца Лейбовиц), в альбоме есть и фото беременной Энни: таким образом, «Жизнь фотографа» замыкает логическую цепочку – между рождением и смертью. В интервью журналу Newsweek (2 октября 2006) Лейбовиц скажет об этих фото: «Мне думается, что Сьюзен гордилась бы этими кадрами. Но она мертва. Если бы она была жива, она бы не хотела, чтобы их опубликовали. Вот в чём разница». Суждение очень в духе Зонтаг: горячо противиться чему-то и в то же время совершать это – из духа ли противоречия, из желания узнать предмет своей нелюбви, ради попытки освободиться. Зонтаг писала: «Отношения между фотографией и реальностью такие же непростые, как и отношения между двумя людьми». А уж что такое непростые отношения между людьми, Сьюзен знала не понаслышке.  

В сборнике «О фотографии» Зонтаг говорит о том, что фото – это акт невмешательства. Потому что когда человек снимает, он не может противодействовать злу. Если же он противодействует, то не может фотографировать. Однако два десятилетия спустя она своё мнение изменит, посетив вместе с Лейбовиц Сараево. Положение дел в Боснии показало, что искусство может быть как раз «вмешательством», прямым политическим высказыванием: будь то знаменитая съемка Лейбовиц или песня U2 и Брайана Ино “Miss Sarajevo” (и одноимённый фильм Билла Картера и Боно).

Время ли держаться на расстоянии?

Время ли отводить взгляд?

Время ли склонять голову,

Проживая день как ни в чём не бывало…

Позднее, работая в Сараево над пьесой «В ожидании Годо» с голодными актёрами, которые докуривали её окурки и бросались на принесённые с гостиничного завтрака рогалики, она поняла, что эта пьеса Беккета – лучшая «иллюстрация того, как чувствовали себя жители Сараево: брошенными, отвергнутыми, голодными, ждущими того, что посторонние силы их защитят» (Мозер). Зонтаг, Лейбовиц, Боно, Ино рассказали о боснийской беде всему миру, сделали искусство политическим высказыванием. Зонтаг с сыном прилетели в Боснию встречать XXI век. Мозер пишет об этом: «Как она говорила, Сараево – идеальное место для встречи нового века. ХХ век начался в Сараево убийством в 1914 году Франца-Фердинанда и закончился в 1992 блокадой города».

Бенджамин Мозер делает вывод, что «искусство для Зонтаг было способом увеличения чувств: больше видеть, больше слышать, больше чувствовать». Идея эта очень важна для культуры второй половины ХХ века. Наиболее структурированно и «программно» она высказана в работе Маршалла Маклюэна «Понимание Медиа. Внешние расширения человека» (1964 год). Зонтаг таким образом всей своей жизнью развивает идею Маклюэна о том, что взаимодействие человека с теми или иными средствами коммуникации определяют целые эпохи.

В постоянном стремлении больше видеть и чувствовать Зонтаг всю жизнь искала себе равных собеседников, фрагментами диалогов полнятся её дневники – для неё диалог был важнейшим механизмом обдумывания и формулирования. Собеседника, которого она искала всю жизнь, она обрела в Иосифе Бродском. Удивительно, что такую силу и такой потенциал она почувствовала сразу – в человеке, который первое время и английским-то владел далеко не блестяще. Многими отмечено, что Бродский был авторитарной личностью: но именно в такой она и нуждалась. Вот одна из дневниковых записей Зонтаг («Сознание, прикованное к плоти», вставки в оригинальный текст Дэвида Риффа): «Иосиф [Бродский] сказал, что, начав сочинять, он сознательно соревновался с другими поэтами. Теперь я напишу стихотворение, которое будет лучше (более глубоким), чем вещь [Бориса] Пастернака, (или [Анны] Ахматовой – или Фроста или Йейтса – или Лоуэлла и т.д.) “А теперь?” – спросила я. “Теперь я спорю с ангелами”». Сьюзен и Иосиф беседуют о том, что каждый из них упрекает себя, когда не пишет, с их точки зрения, «достаточно». Люди с очень разными судьбами и – изначально – установками, оказывают друг на друга весьма заметное влияние. Зонтаг посвящает Бродскому множество дневниковых фрагментов: «Писатель-эмигрант из Восточной Европы. Здесь, на Западе, ему ничто не угрожает, но всё враждебно» или «Иосиф: “Затем я осознал, что я есть. Я человек, воспринявший понятие индивидуальности буквально”. Опять эта онегинская черта в нём». После смерти Бродского она скажет: «Теперь я совсем одна. Мне больше не с кем поговорить, не с кем обменяться идеями и мыслями».

Сама Зонтаг – и в дневниках, и в интервью Джонатану Котту говорит о том, что ключевая идея её творчества – идея освобождения. Котт в интервью с Зонтаг приводит её высказывание: «Искусство суть самое общее условие присутствия прошлого в настоящем. Стать прошлым – это, в одном из вариантов, означает стать искусством». 28 декабря 2004 года, через 8 лет и 11 месяцев после своего главного собеседника, Сьюзен Зонтаг освободилась и стала искусством.

проблема этики и эстетики фотографии в эссе Сьюзен Зонтаг

Эссе Сьюзен Зонтаг являются не только размышлениями о внешних, формальных признаках фотографического искусства, но пытаются понять их глубинную природу, осмыслить с культурологической или даже с философской точки зрения. Неслучайно открывается книга эссе под названием «В Платоновой пещере», что отсылает к философской умозрительной притче-аллегории выдающегося древнегреческого мыслителя. В ней Платон предлагает собеседнику представить человека-заключённого, который воспринимает мир исключительно по теням, по сути – полу-иллюзиям, которые он видит на стене пещеры. В конце концов, философ отождествляет всех людей с подобными заключёнными и делает акцент на том, что для того, чтобы познать мир, недостаточно просто использовать органы чувств.

Зонтаг утверждает, что человек всё также находится в пещере, наблюдая лишь искажённую часть действительности, но замечает также, что появление фотографии, хоть и не «вывело» человечество из пещеры, но изменило свойства восприятия им информации. Не секрет, что большую её часть человек получает именно благодаря зрению и с изобретением фотографии в сферу визуального началось массовое «вторжение», масштабы которого мы до сих пор не можем оценить вполне. Автор делает ударение на том, что изображения действительности, которые мы видим, формируют в смотрящем не только эстетические, но и этические (!) категории.

Живопись была довольно ограниченной в плане буквального отображения окружающего мира, но давала неограниченную власть в руки художника, производительность которого всё равно была крайне низка. С появлением же фотографии, с помощью одного щелчка человек получил возможность запечатлеть окружающий мир, но воздействие «запечатлетеля», что на первый взгляд свелось к минимуму, на деле осталось прежним. Зонтаг утверждает, что в мире фотографии, как в случае с живописью и другими изобразительными искусствами, автор должен совершать те же «тёмные сделки между правдой и искусством». Поэтому на снимках Зонтаг обнаруживает «облака фантазии» и «гранулы информации». Фотограф, даже пытаясь максимально сосредоточиться на передаче действительности послушен внутреннему чувству вкуса, а значит – фотография, декларирующая этические постулаты, тяготеет, тем не менее, к эстетической стороне вопроса.

Одним из примеров автор выбирает серию снимков Льюиса Хайна, который фотографировал работающих на тяжёлых работах американских детей. Проблема детского труда на данный момент ушла в прошлое, что лишает снимки остросоциальной повестки, что была актуальна тогда, но не лишает эстетизма. Современный зритель, благодаря мастерству композиции и перспективы видит в них не живые «истории», а «миниатюризованные» и карамелизированные эстетикой «зрелища». Т.е. в документальной фотографии эстетизм зачастую рискует «перетянуть на себя» одеяло в извечной борьбе с этичностью.

Ребёнок на хлопковых плантациях, Льюис Хайн

По Зонтаг, документальная фотография, которой долженствует рассказывать человеку в том числе о несправедливостях, страданиях и ужасах жизни на деле оказывает диаметрально противоположное воздействие – через минимальный всплеск «ужасания» и сочувствия, в зрителе начинается процесс их принятия. Противопоставляя личный и опосредованный способ страдания, автор приходит к выводу, что, как ни парадоксально, но фотографии чужих лишений и мучений, слабо раздражая «рецепторы» совести, вызывают привыкание, превращаясь вскоре из раздражителя в анестезию, лекарство для совести. Так детей прививают настоящими, «управляемыми» болезнетворными бактериями, чтобы в будущем не вызвать неконтролируемого течения болезни. Из вышесказанного проистекает двойственность фотографии, которая одной рукой формирует этическую позицию, другой фактически сводя её на нет.

Тут же можно вспомнить историю, которую затрагивает фильм «Тысячная доля секунды», когда Кевин Картер прославился фотографией истощённой девочки, возле которой занял выжидающую позицию стервятник. Как признавались коллеги Картера, которому короткая слава счастья не принесла, многие из них делали подобные фото, в силу распространённости такого сюжета. Так почему же коллегия Пулитцеровской премии выбрала именно фото Картера? Видимо дело и тут в композиции, которую фотограф выстраивал целенаправленно. За эту холодную выверенность и осудила Картера общественность.

Выбор был сделан и предсказан Зонтаг, говорившей, что фотограф-документалист не может вмешиваться в происходящее, поскольку, вмешиваясь, попросту теряет возможность снимать. Этой нравственной проблемы были лишены художники: Верещагин, принимавший участие в вооружённых столкновениях и воссоздававший их по памяти не мог быть документалистом, но вместе с тем его творчество имело ярко выраженные этические коннотации. Фотограф же становится в некотором роде заложником своего промысла. С другой стороны – Зонтаг не снимает ответственности с фотографа, ассоциируя его также с совершающим насилие: «Фотограф заинтересован в происходящем, даже если его интерес ограничен лишь желанием событие продлить до тех пор, пока ему не удастся сделать «хороший снимок»; он заинтересован во всем, что придает снимаемому им событию «фотогеничность», включая боль или несчастье, переживаемое его моделью».

Борющаяся за жизнь девочка, 1993, Кевин Картер

Значительное место в работе отведено и осмыслению фотографии, как функции памяти. Зонтаг сравнила процесс перманентного фотографирования с «инвентаризацией» мира. Именно созданная благодаря этому «антология изображений» по мнению автора позволяла иметь представление о мире, которое, тем не менее, оставалось весьма обманчивым. Таким образом в понимании Зонтаг фотограф в последнюю очередь осмысливает действительность и пытается её изменить, а в первую – всего-навсего «коллекционировать». Говоря о том, что каждый человек формирует свою реальность, собирая в голове «коллекцию фотографий», Зонтаг, по сути, предсказала появления ресурсов вроде Pinterest, где человек теперь может проделать подобный фокус с собиранием на абстрактной интернет-доске понравившихся изображений прилюдно.

Даже говоря о том, что индивидуальный взгляд фотографа лишает саму фотографию права являться эталоном действительности, Зонтаг признаёт за снимком право считаться её, пусть и не дословным, но отражением. По мнению автора, зритель может постичь действительность только умозрительно: с помощью вчуствования и интуиции. Таким образом, главное достоинство фотографии находится Зонтаг в том, что она даёт самое простор для размышлений, возможность к дешифровке реальности. В общем, делает то, что и любое другое искусство.

В индивидуальной, любительской фотографии, не претендующей на документальность, эстетичность и этичность, функция памяти выражена куда острее. Что есть, по сути своей, домашний фотоальбом? Законсервированные образы воспоминаний, которые подчас не может сберечь наша память. Если бы Зонтаг была жива, она могла бы проследить развитие этого феномена. В мире, где камера есть буквально в каждом телефоне, люди всё реже полагаются на память. Завтраки обеды и ужины отправляются в Instagram, а концерты смотрятся через экран телефона, дублирующий происходящее на сцене. Впрочем, прозорливая автор даже в далёкие 70-е, когда публиковались эссе, констатировала, что камера – «устройство, придающее реальность пережитому», а фотография «… превратилась в социальный ритуал, в способ избавления от тревог и… в инструмент власти».

Почему власти? Помимо создания целого мира отложенных воспоминаний, Зонтаг рассматривала подобные действия, как захватнические, насильнические по отношению к реальности. Это порождало целые цепочки, приводящие к простому выводу: «Всё, что сфотографировано – существует». Следовательно, фотограф является уже не столько документалистом, запечатлевающим действительность, но политиком, принимающим решение, о чём говорить и о чём умалчивать, становится «проводником» в «мир» истории. Если в 19 веке было достаточно напечатать в газете то, что нужно было «сделать» реальным (эта традиция до сих пор находит отголосок в политике некоторых стран, где принятие указа или закона легитимизируется пропечатыванием его в правительственной газете), то в 20 веке этого было уже недостаточно, фотография стала мерой «реальности». Именно здесь Зонтаг находит тонкую грань, где этическая функция фотографии перетекает в политическую. В другом месте автор подчёркивает, что «молодёжные неистовства, колониальные войны, спорт – всё едино, всё стрижётся камерой под одну гребёнку», закрывая уравнение.

Фотокамеру Зонтаг сравнивает с сублимированным оружием, а её эволюцию с развитием оружейного дела. Первое оружие требовало непременного присутствия солдата на поле боя, но впоследствии убийца мог отодвинуться от собственной жертвы на расстояние нескольких километров используя бомбы или оружие большой дальности вместо меча и автомата. Так и фото не требует больше того, чтобы всё запечатлеваемое замирало, позволяя выдержке сделать своё дело. Темы оружия касаются и размышления о природе фотографии, которые близки к воззрениям знаменитого философа Ролана Барта. Зонтаг представляет снимок, как этакого кота Шрёдингера, который и жив и мёртв одновременно. С одной стороны, фотофиксация – запечатление факта жизни, с другой – «умерщвление» момента, создание из него фотографического чучела. Из таких дуальных, почти диалектических оппозиций и состоит работа Зонтаг.

Невозможность вмешаться в происходящее, вечная роль наблюдателя делает фотографа в некотором роде вуайеристом, проецируя его «наклонности» на всех зрителей. А сама фотография ассоциируется автором с «телесностью», нежеланием исследовать то, «что под поверхностью». Телесность же наталкивает на размышления о скрытой эротической природе снимков. Здесь можно вспомнить ещё один пример диалектического «противостояния» – размышления о красоте.

Девочка в плавательной шапочке, 1990, Диана Арбус

Беря за основу снимки Дианы Арбус, которая прославилась изображениями людей с нетипичной, неэстетичной и девиантной внешностью, Зонтаг размышляет о красоте фотографируемого, как критерии нормы. Арбус не столько подыскивала странных и «ненормальных» моделей, сколько старалась найти и раскрыть подобные черты в среднестатистическом гражданине. Зонтаг претит подобный выбор моделей, она невольно отождествляет уродство со злом, отпуская порой едкие реплики. «Снимая карликов, ты получаешь не красоту и величие. Ты получаешь карликов». Здесь автор апеллирует к идее, что наблюдение уродств и страданий не вызывает сочувствие, но притупляет его. Впрочем, она же и останавливается перед неразрешимой с её позиций проблемой: невозможностью определить критерии прекрасного и безобразного в фотографии. Поэтому, несмотря на скрытую полемику с Арбус, Зонтаг констатирует, что фотография размыла границы «нормального», и даже смогла поменять «красоту» и «уродство» местами.

Вообще достоинство Зонтаг заключается в том, что, несмотря на «обязательную» для философа умозрительность, она строит свои теории на конкретном иллюстративном материале. Помимо названных выше Льюиса Хайна и Дианы Арбус, упоминаются и другие разноплановые, но неизменно значимые фотографы, такие как криминальный фоторепортёр Виджи, фотограф-битник Роберт Франк, пиктореалист-эстет Алфред Стиглиц. Помимо отсылок к классической философии Платона, есть поклоны в сторону Ролана Барта, Жана Бодрийяра и даже режиссёра Жан-Люка Годара. При этом, несмотря на сложную базу и аналитический подход, эссе Сьюзен Зонтаг не следует считать научной твердокаменной глыбой – это скорее живой поток мысли, разбегающийся на ручейки-ответвления, чтобы снова собраться в полноводный поток и бурлить, бурлить, бурлить. Поэтому и вам мы не предлагаем принять всё вышесказанное, как прописную истину, а, пропустив через себя, дать начало новому ручейку, новому потоку мысли.

Смотрите также:

пять мыслей о кэмпе, Гауди и феминизме • Интерьер+Дизайн

Peter Hujar. Susan Sontag, 1975. The Metropolitan Museum of Art, New York, Purchase, Alfred Stieglitz Society Gifts, 2006 (2006.183). © 1987 The Peter Hujar Archive L.L.C.

Институт костюма в Нью-Йорке и Метрополитен-музей подготовил выставку года (9 мая — 8 сентября). Ее тема «кэмп». Бал Met Gala с той же темой, что и выставка, состоится 6 мая. Его спонсор – Gucci, а Алессандро Микеле один из сопредседателей события. Билеты продаются по 30 тыс. долл., а стол — за 275 тыс. 

По теме: Раф Симонс: пять мыслей о времени и побеге из системы

В основу выставки-события в этом году легло произведение Сьюзен Зонтаг 1964 года «Заметки о кэмпе», трактат из 58 пунктов и главный справочник для изучения поп-культуры. Американская писательница, критик, режиссер театра и кино, преподаватель философии, лауреат национальных и международных премий Сьюзен Зонтаг (1903-2004) прожила насыщенную жизнь. Ее интересовала фотография, мода, массовый вкус, документалистика. Вторая половина жизни Зонтаг связана с именем Энни Лейбовиц. Их роман прервала лишь смерть Сьюзен Зонтаг от лейкемии.

Marjan Pejoski. Dress, fall/winter 2000–2001. Courtesy of Marjan Pejoski. Photo © Johnny Dufort, 2019 Jeremy Scott for House of Moschino (Italian, founded 1983). Ensemble, spring/summer 2018. Courtesy of Moschino. Photo © Johnny Dufort, 2019 Vivienne Westwood. Ensemble, fall/winter 1989–90. Courtesy of Vivienne Westwood Archive. Photo © Johnny Dufort, 2019 Alessandro Michele for Gucci (Italian, founded 1921). Ensemble, fall/winter 2016–17. Courtesy of Gucci Historical Archive. Photo © Johnny Dufort, 2018 Jun Takahashi for Undercover. Ensemble, fall/winter 2017–18. The Metropolitan Museum of Art, New York, Purchase, Friends of The Costume Institute Gifts, 2017 (2017.399a–d). Photo © Johnny Dufort, 2019 Alejandro Gómez Palomo for Palomo Spain (Spanish, founded 2015). Wedding ensemble, spring/summer 2018. Courtesy of Palomo Spain. Photo © Johnny Dufort, 2019 Jeremy Scott for House of Moschino (Italian, founded 1983). Dress, spring/summer 2017. Courtesy of Moschino. Photo © Johnny Dufort, 2019


 Об эстетике кэмпа «Отличительный знак кэмпа — это дух экстравагантности. Кэмп — это женщина, которая носит платье из трех миллионов перьев. Кэмп — это живопись Карло Кривелли, с подлинными драгоценностями и обманками — trompe-l’oeil-изображениями насекомых и трещин в кирпичной кладке. Кэмп — это всепоглощающий эстетизм шести американских фильмов Штернберга с Марлен Дитрих, всех шести, но особенно последнего, «Дьявол — это женщина»… Зачастую есть что-то чрезмерное и претенциозное в самом масштабе кэмпа, а не только в стиле произведения. Сенсационные и прекрасные строения Гауди в Барселоне — это кэмп не только из-за их стиля, но и из-за того, что они являют претензию одного человека (наиболее заметно на примере La Sagrada Familia) создать в одиночку то, что создается целым поколением, — совершенную культуру».

О стиле  «Неприятие «стиля» — это всегда неприятие определенного стиля. Не бывает начисто лишенных стиля работ, есть лишь произведения искусства, принадлежащие к разным, более или менее сложным стилистическим традициям и условностям».

О фотографии «Фотография — искусство элегическое, сумеречное. Почти все объекты фотографии отмечены некоторым трагизмом по той хотя бы причине, что они стали ее объектами. Каждая фотография — это memento mori («помни, что смертен»). Снимая человека, фотограф становится свидетелем его беззащитности перед лицом неумолимого времени».

О том, почему искусство интерпретируют «В наши дни интерпретация чаще всего равняется обывательскому нежеланию оставить произведение художника таким, каково оно есть. Подлинное искусство обладает способностью беспокоить нас. Сводя произведение к его содержанию, а затем интерпретируя это последнее, человек произведение укрощает. Интерпретация делает искусство ручным, уютным».

О феминизме «Мне говорили, что я «прирожденная» феминистка — то есть что я такой родилась. На самом же деле я долго не видела сущность проблемы: не могла понять, что мешает людям делать то, что им хочется. Неужели достаточно сказать, что это «неженское дело»? Феминистское движение сыграло в моей жизни важную роль: оно помогло мне ощутить себя менее странной, а еще помогло понять, как на женщин давят самые разные вещи, которых мне повезло избежать в жизни — может быть, из-за моей эксцентричности, странности или воспитания».

• Camp: Notes on Fashion, Музей Метрополитен. Нью-Йорк. 9 мая – 8 сентября

Сьюзан Зонтаг | Архив еврейских женщин

Ангелос, Моэ. Зонтаг: Возрождение. Нью-Йорк: Ассоциация строителей, 2013 г.

Ароновиц, Стэнли. «Зонтаг против Барта ради Барта». Литературное приложение Village Voice (ноябрь 1982 г.): 1+.

Брук-Роуз, Кристин. «Эксплозии». Жанр 14: 1 (весна 1981 г.): 9–21.

Брукс, Клинт. «Приоритет читателя». Mississippi Review 6, № 2 (1983): 289–301.

Коул, Теджу. «Что значит смотреть на это?» NYTimes , 24 мая 2018 г.

Современные авторы. Том. 25. Фармингтон-Хиллз, Мичиган: Gale Research Co., 1989).

ЭДЖ .

Эмре, Мерве. «Непонимание Сьюзен Зонтаг». The Atlantic , 9 сентября 2019 г.

Фокс, Маргалит. «Сьюзен Зонтаг, социальный критик с Verve, умерла в возрасте 71 года». NYTimes , 28 декабря 2004 г.

Hentoff, Nat. «Цензура знаменитостей. Запрос 5, № 10 (июнь 1982 г.): 8.

Хирш, Марианна. «Сохранившиеся изображения: фотографии Холокоста и работа постпамяти». Йельский журнал критики 14, вып. 1 (2001): 5–37.

Холдсворт, Элизабет Маккефри. «Сьюзан Зонтаг: сценарист и режиссер». Dissertation Abstracts International 42 (апрель 1982 г.), Университет штата Огайо, 1991 г.

Холландер, Пол. Политические паломники: путешествия западных интеллектуалов в Советский Союз, Китай и на Кубу 1928–1978 гг. Нью-Йорк: Издательство Оксфордского университета, 1981.

Хоу, Ирвинг. «Нью-йоркские интеллектуалы». Комментарий 46 (октябрь 1968 г.). Перепечатано в Избранных произведениях 1950–1990 Ирвинга Хоу, 267–268. Сан-Диего: Harcourt Brace Jovanovich, 1990.

Калаиджян, Уолтер Б. «Сьюзен Зонтаг». В The Johns Hopkins Guide to Literature Theory and Criticism под редакцией Майкла Гродена и Мартина Крейсвирта. Балтимор: Издательство Университета Джона Хопкинса, 1994.

Кендрик, Уолтер.«В ее собственном заливе». The Nation (23 октября 1982 г.): 404.

Кеннеди, Лиам. Сьюзан Зонтаг: Разум как страсть . Манчестер: Издательство Манчестерского университета, 1995.

Крамер, Хилтон. «Антикоммунизм и круг Зонтаг». Новый критерий 5, № 1 (сентябрь 1986 г.): 1–7.

Крамер, Хилтон. «Пасионария стиля». The Atlantic 50, № 3 (сентябрь 1982 г.): 88–93.

Каплан, Элис. Сон по-французски. Чикаго: University of Chicago Press, 2012.

Кейтс, Нэнси. О Сьюзен Зонтаг . Нью-Йорк: Женщины снимают фильмы, 2014.

Лайт, Стив. «Шум разложения: ответ Сьюзан Зонтаг». Вещество 26 (1980): 85–94.

Линкон, Шерри Ли. «Сьюзен Зонтаг». Американские еврейские женщины-писатели: биобиблиографический и критический справочник, под редакцией Энн Р. Шапиро и др. Нью-Йорк: Гринвуд, 1994.

Лопате, Филипп. Заметки о Зонтаг. Принстон: Издательство Принстонского университета, 2009.

Мэнсон, Аарон. «Вспоминая Сьюзен Зонтаг». Литература и медицина 24, вып. 1 (2005): 1–4.

Мозер, Бенджамин. Зонтаг: ее жизнь и творчество. Нью-Йорк: HarperCollins, 2020.

Мозер, Бенджамин. «Картины не исчезнут»: пожизненная одержимость Сьюзен Зонтаг страданием. The Guardian , 17 сентября 2019 г.

Нельсон, Кэри. «Требование самопознания: риторика Сьюзан Зонтаг». Critical Inquiry (лето 1980 г.): 707–729.

Нельсон, Дебора. Достаточно крепкий . Чикаго: University of Chicago Press, 2017.

Подгорец, Норман. Создание (1967). Цитируется в Susan Sontag: Mind as Passion , Liam Kennedy, 133. Manchester: Manchester University Press, 1995.

Poague, Leland, ed. Беседы со Сьюзен Зонтаг . Джексон, MS: University Press of Mississippi, 1995.

Рич, Фрэнк. «Сцена: «Жак и его хозяин» Милана Кундеры». NYTimes , 24 января 1985 г., C19.

Сайрес, Соня. Сьюзен Зонтаг: элегический модернист. Нью-Йорк: Routledge, 1990.

Шапиро, Энн Р. изд. и др., Американские писательницы-еврейки: биобиблиографический и критический справочник . Нью-Йорк: Гринвуд, 1994).

Сьюзан Зонтаг (автор книги «О фотографии»)

Сьюзан Зонтаг родилась в Нью-Йорке 16 января 1933 года, выросла в Тусоне, штат Аризона, и училась в средней школе в Лос-Анджелесе. Она получила степень бакалавра. из Колледжа Чикагского университета и работал над дипломной работой по философии, литературе и богословию в Гарвардском университете и Колледже Святой Анны в Оксфорде.

Среди ее книг четыре романа: «Благодетель», «Смертельный набор», «Вулканический любовник» и «В Америке»; сборник рассказов «Я» и т. д.; несколько пьес, в том числе «Алиса в постели» и «Дама с моря»; и девять научно-популярных работ, начиная с «Против интерпретации» и заканчивая «О фотографии», «Болезнь как метафора», «Куда падает стресс», «Относительно боли других» и «В то же время». В 1982 году Farrar, Straus & Giroux опубликовал книгу A

Сьюзан Зонтаг родилась в Нью-Йорке 16 января 1933 года, выросла в Тусоне, штат Аризона, и училась в средней школе в Лос-Анджелесе.Она получила степень бакалавра. из Колледжа Чикагского университета и работал над дипломной работой по философии, литературе и богословию в Гарвардском университете и Колледже Святой Анны в Оксфорде.

Среди ее книг четыре романа: «Благодетель», «Смертельный набор», «Вулканический любовник» и «В Америке»; сборник рассказов «Я» и т. д.; несколько пьес, в том числе «Алиса в постели» и «Дама с моря»; и девять научно-популярных работ, начиная с «Против интерпретации» и заканчивая «О фотографии», «Болезнь как метафора», «Куда падает стресс», «Относительно боли других» и «В то же время».В 1982 году Фаррар, Штраус и Жиру опубликовали книгу «Чтец Сьюзен Зонтаг».

Г-жа Зонтаг написала сценарий и сняла четыре полнометражных фильма: «Дуэт каннибалов» (1969) и «Брат Карл» (1971), оба в Швеции; «Земли обетованные» (1974 г.), изготовленные в Израиле во время войны в октябре 1973 г .; и Unguided Tour (1983) из ее одноименного рассказа, снятого в Италии. Ее пьеса «Алиса в постели» была поставлена ​​в США, Мексике, Германии и Голландии. Другая пьеса, «Дама с моря», была поставлена ​​в Италии, Франции, Швейцарии, Германии и Корее.

Г-жа Зонтаг также ставила спектакли в Соединенных Штатах и ​​Европе, в том числе постановку Беккета «В ожидании Годо» летом 1993 года в осажденном Сараево, где она провела большую часть времени с начала 1993 по 1996 год и получила звание почетного гражданина. города.

Защитница прав человека на протяжении более двух десятилетий, г-жа Зонтаг с 1987 по 1989 год занимала пост президента Американского центра ПЕН-клуба, международной организации писателей, занимающейся свободой выражения мнений и развитием литературы, с которой она возглавляла ряд кампаний в защиту преследуемых и находящихся в заключении писателей.

Ее рассказы и эссе публиковались в газетах, журналах и литературных изданиях по всему миру, включая The New York Times, The New Yorker, The New York Review of Books, The Times Literary Supplement, Art in America, Antaeus, Parnassus, The Threepenny Review, The Nation и Granta. Ее книги переведены на тридцать два языка.

Среди многочисленных наград г-жи Зонтаг: премия мира немецкой книжной торговли 2003 г., премия принца Астурийского 2003 г., премия Иерусалима 2001 г., Национальная книжная премия за книгу «В Америке» (2000 г.) и премия Национального кружка книжных критиков за О фотографии (1978).В 1992 году она получила премию Малапарте в Италии, а в 1999 году французское правительство назначило ее командором Ордена искусств и литературы (тем же приказом в 1984 году она была назначена офицером). С 1990 по 1995 год она была стипендиатом Макартура.

Мисс Зонтаг умерла в Нью-Йорке 28 декабря 2004 года.

О Сьюзен Зонтаг (2014) — IMDb элита» наряду с «изнеженными снобами», «болтующими классами» и т. д.В культурном разделении между нами и ними она всегда была в категории «они». У меня сложилось впечатление, что в любом открытом обществе, поддерживающем свободную мысль, важно выдвигать новые и различные точки зрения на рынке идей. Нам нечего бояться свободного выражения мыслей и идей. В этом документальном фильме мы узнаем о жизни Сьюзан Зонтаг, урожденной Суан Розенблатт. Мы встречаемся с ее сестрой, ее сыном, невесткой и ее партнерами, включая фотографа Энни Лейбовиц.Зрители видят фотографии ее родителей, которые жили в Китае, пока ей не исполнилось пять лет, а Сьюзен и ее сестра остались в Соединенных Штатах. После смерти отца ее мать вернулась домой и вышла замуж за Зонтаг, имя, которое осталось за ней. Она провела свою взрослую жизнь в основном в Париже и Нью-Йорке. Она провела три битвы с раком и выиграла первые две, в конце концов скончавшись в 2004 году в возрасте 71 года. Она написала о своем опыте с раком и попробовала все, что в ее силах, чтобы бороться с ним. В 1960-х Зонтаг была критиком войны во Вьетнаме и лидером женского движения.В беседе с Номаном Мейлером Сьюзан Зонтаг спросила, почему необходимо использовать гендерные ярлыки, такие как «женщины-писатели» или «женщины-врачи»… почему их не называют просто врачами или писателями, как мужчин. К счастью, эти ярлыки больше не используются. Я думал, что ее идеи о фотографии убедительны, особенно ее мысль о том, что когда человек уходит, фотография становится тем, что мы помним, и тем, как мы вспоминаем его. В 1960-х шокирующие фотографии стали более распространенным явлением, особенно в таких журналах, как Life.Зонтаг считала, что чем больше шокирующих фотографий люди видят, тем меньше их влияние. Я обнаружил, что Сьюзан Зонтаг была превосходным предметом и очень хорошо говорила. Она казалась очень удобной и вежливой с интервьюерами, и, несмотря на свою репутацию человека со сложными идеями, она выражала свои мысли с большой ясностью, отвечая на вопросы. Это документальный фильм, который стоит посмотреть.

Сьюзен Зонтаг, американский бунтарь, эссеист, активистка и писательница

Нэнси Снайдер | На | Комментарии (2)

В американских письмах было очень мало писателей, способных приблизиться к иконоборческому статусу и культурному значению, которые Сьюзан Зонтаг (16 января 1933 г. — 28 декабря 2004 г.) приобрела за свою шестидесятилетнюю карьеру эссеиста. документалист, политический деятель и писатель.

Начиная со своего классического эссе « Заметки о лагере » (1964 г.), Зонтаг приняла свою роль одного из ведущих общественных интеллектуалов страны; и, с ее фирменным стилем всегда одеваться в черное — в сочетании с ее длинными черными волосами с одной характерной белой полосой, обрамляющей ее лицо, — Зонтаг стала мгновенно узнаваемой в поп-культуре и в более изысканных кругах литературного дискурса.

Зонтаг добилась того, что считалось невозможным для любого американского писателя: она могла легко рассуждать о структуралистской философии и истории интерпретации — предметах, не получивших широкого распространения в американской культуре, — но Зонтаг легко совершила переход от недоступного интеллектуала к царству признанная литературная звезда.

 

Эффективен на различных носителях

Временами тщательно созданный публичный образ Зонтаг как американской «Темной Леди» литературы, доминировавшей на литературной сцене Нью-Йорка, был всего лишь образом. Учитывая великолепие наследия Зонтаг, такая мысль не имеет веса.

Среди ее наиболее известных критических работ сборники эссе «Против интерпретации» (1966), «Стили радикальной воли» (1968) , «О фотографии» (1977), «Болезнь как метафора» (1978), и и и Куда падает стресс (2001).Художественная литература Зонтаг включает «Как мы живем сейчас» (1986), «Любитель вулканов» (1992) и «В Америке » (1999).

Зонтаг также была режиссером, документалистом, драматургом, политическим активистом, а с 1987 по 1989 год Зонтаг была президентом ПЕН-клуба, международной организации, приверженной свободе выражения мнений и развитию литературы.

 

Предыстория и молодость

Прежде чем стать Сьюзен Зонтаг, она родилась в Нью-Йорке 16 января 1933 года в семье Джека и Милдред Розенблатт.Джек Розенблатт был успешным торговцем мехом и умер от туберкулеза, когда Сьюзен было пять лет. После смерти Джека Милдред Розенблатт перевезла своих двух маленьких дочерей, Сьюзен и Джудит, сначала на Лонг-Айленд, штат Нью-Йорк, а затем в Тусон, штат Аризона.

В конце концов они поселились в Северном Голливуде, пригороде Лос-Анджелеса, когда Сьюзен было двенадцать. По пути Милдред встретила армейского капитана Натана Зонтага. Хотя Зонтаг в основном игнорировала отчима, она сохранила его фамилию. «Я хотела новое имя, — писала она позже в дневнике, — имя у меня было некрасивое и иностранное.

Зонтаг вспоминает свое детство как несчастливое, с матерью, которая была неприступной, далекой и «всегда вдали». Был также вопрос о злоупотреблении алкоголем Милдред и влиянии на ее дочерей, что привело некоторых биографов к выводу, что часто напряженные отношения Зонтаг с другими женщинами проистекают из отказа Милдред в любви.

. . . . . . . . . .

Сьюзан Зонтаг в 1966 году
. . . . . . . . . .

Образование и поспешный ранний брак

Зонтаг окончила среднюю школу Северного Голливуда и провела один семестр в Калифорнийском университете в Беркли, после чего перевелась в Чикагский университет.

Для Зонтаг Чикагский университет был школой ее мечты — в нем не было спортивных команд, а студенты охотно обсуждали Платона. В Чикагском университете Зонтаг представили набор внутренних ценностей — вера в превосходство великих книг и высокой культуры в сочетании с презрением к коммерческой культуре и мещанству определили творческую жизнь Зонтаг.

В Чикагском университете Зонтаг познакомилась с Майком Николсом, другом на всю жизнь, который впоследствии стал одним из самых уважаемых кинорежиссеров страны, и своим будущим мужем Филипом Риффом.Рифф был профессором социологии Зонтаг, ему было двадцать восемь лет, а Зонтаг было семнадцать, когда они встретились и поженились через неделю знакомства друг с другом.

Зонтаг была избрана в общество Фи Бета Каппа, когда окончила Чикагский университет в восемнадцать лет. Рифф и Зонтаг переехали в Кембридж, чтобы продолжить академическую карьеру. Зонтаг поступила в Гарвардскую докторскую программу и начала изучать литературу, затем добавила изучение метафизики, этики, греческой и континентальной философии и богословия.

Что примечательно в это время в Кембридже, помимо того, что уважаемый профессор Герберт Маркузе (который десять лет спустя стал наставником молодого профессора Анджелы Дэвис) жил с Риффом и Зонтаг, пока он писал свой шедевр Эрос и цивилизация, был писательское партнерство между мужем Филипом Риффом и женой Сьюзен Зонтаг.

Когда Филип Рифф опубликовал книгу Фрейд: Разум моралиста, Зонтаг утверждала, что она была фактическим автором книги Риффа.Позже Зонтаг заявила, что она написала «каждое слово» в известном исследовании Фрейда. Однако в конце их восьмилетнего брака (в котором родился сын Дэвид Рифф), развода, совершенно резкого и болезненного, Зонтаг отказалась от своих прав на книгу в качестве одного из условий их бракоразводного процесса.

. . . . . . . . . .

Глубокие размышления: Цитаты Сьюзан Зонтаг
Пастельный портрет Хуана Бастоса
. . . . . . . . . .

Громкий развод

Развод Зонтаг в 1957 году с Филипом Риффом попал в заголовки газеты New York Daily News. Рифф держал их сына Дэвида в качестве заложника: Зонтаг влюбилась в кубинского драматурга Марию Ирен Форнес, что, по мнению Риффа, сделало ее неподходящей матерью.

Зонтаг работала писателем в журнале Commentary и преподавала религию неполный рабочий день в Колумбийском университете и отказалась от алиментов от Риффа. В то время гомосексуальность был скандалом и основанием для отказа в опеке над детьми при разводе.

Зонтаг в конце концов вернула себе опеку над Дэвидом, но ужасающий опыт «раскрытия» своей сексуальности во время бракоразводного процесса определил ее решение никогда официально не «раскрываться» при жизни.Тем не менее, у нее были романтические отношения с рядом известных мужчин и женщин. Последние отношения Зонтаг были с известным фотографом Энни Лейбовиц , которые длились с конца 1980-х до ее смерти.

 

Провокационный писатель и мыслитель

В течение следующих сорока пяти лет Зонтаг оставалась в Нью-Йорке, где, как она заявила, было единственным местом, где она могла жить. «Я не настолько люблю Америку, чтобы хотеть жить где-то еще, кроме Манхэттена. И что мне нравится в Манхэттене, так это то, что он полон иностранцев.Америка, в которой я живу, — это Америка городов. Остальное — просто проезд», — так Зонтаг воспринимала жизнь за пределами Манхэттена.

Зонтаг продолжала писать и продолжала делать неудобные заявления: еще одно наследие Зонтаг, когда она говорила правду властям, что вызывало у других критиков и писателей либо сильную ярость, либо прямо противоположное. Вот некоторые из ее самых известных и/или спорных позиций:

Зонтаг ревностно выступила против войны во Вьетнаме, заявив: «Белая раса — это раковая опухоль человеческой истории.Зонтаг последовательно подкрепляла свои заявления действиями, и поэтому она, как известно, или печально известна, посетила Ханой в 1968 году в разгар тяжелой бомбардировки, чтобы продемонстрировать солидарность с северными вьетнамцами.

Пять лет спустя Зонтаг свидетельствовала о разрушительных последствиях арабо-израильской войны 1973 года. Зонтаг сняла фильм «90 183 Земли обетованные, 90 184» как произведение, в котором исследуется ситуация палестинцев в Израиле.

Когда писатель Салман Рушди находился под влиянием фундаменталистской исламской фетвы, Зонтаг была его главным сторонником.

В 1990-е годы Зонтаг совершила несколько гуманитарных поездок в Сараево, поставив знаменитую постановку пьесы «В ожидании Годо» во время бомбежки.

. . . . . . . . . . .

Сьюзен Зонтаг, страница на Amazon*
. . . . . . . . . . .

Более поздние годы

В последние годы своей жизни, испытывая сильную боль от третьего приступа рака (Зонтаг ранее пережила рак груди и мастэктомию), Зонтаг написала О боли других. В последней письменной работе Зонтаг тщательно исследуется реакция людей, когда они становятся свидетелями образов войны и пыток.

Книга стала кульминацией попытки Зонтаг заставить читателей понять политические и социальные события своего времени с помощью морального компаса. «Меня интересуют различные виды страстной помолвки. Вся моя работа говорит: «Будь серьезным, будь страстным, проснись».

Зонтаг умерла в Нью-Йорке 18 декабря 2004 года. По предложению своего сына Дэвида Зонтаг похоронена в Париже, городе, который Зонтаг страстно любила посещать.Миллионам читателей, привлеченных Зонтаг как писателю и мыслителю, ее огромное наследие принесет годы самоанализа, дебатов и размышлений.

. . . . . . . . . .

Предоставлено Нэнси Снайдер , которая пишет о женщинах-писателях и женщинах-работницах. Проработав тридцать лет в городе и округе Сан-Франциско, она теперь узнает все о Генри Дэвиде Торо в Лос-Анджелесе.


Подробнее о Сьюзан Зонтаг

На этом сайте

Сборники эссе

Другие эссе Зонтаг, не объединенные в книги, опубликованы в The New Yorker , The New York Review of Books , Times Literary Supplement , The Nation , Partisan Review , London Review другие.

  • Против интерпретации (1966 г., включает примечания о «лагере»)
  •   Стили радикальной воли  (1969)
  • Под знаком Сатурна (1980) 
  • Куда падает стресс  (2001)
  • О боли других  (2003) 
  • В то же время: очерки и речи  (2007) 

Художественная литература (романы и рассказы)

  • Благодетель (роман, 1963)
  • Death Kit (роман, 1967)  
  • Я и так далее  (рассказы, 1977) 
  • Вулканический любовник (роман, 1992)
  • В Америке (роман, 1999)

Пьесы

  • Как мы живем сейчас  (1990)
  • Парсифаль  (1991)
  • Алиса в постели  (1993)
  • Дама с моря (1998)

Пленки

  • Duett for kannibaler (Дуэт каннибалов, , 1969)
  • Бродер Карл   ( Брат Карл, (1971) 
  • Земли обетованные (1974)
  • Экскурсия без гида, также известная как Письмо из Венеции (1983) 

Избранные биографии и критика

  • Сьюзан Зонтаг: Элегический модернист  Соня Сейрес (1990)
  • Сьюзан Зонтаг: Создание иконы Карла Роллисона и Лизы Пэддок (2000)
  • Плавание в море смерти: мемуары сына Дэвида Риффа (2008)
  • Заметки о Зонтаг Филиппа Лопейта (2009)
  • Сьюзен Зонтаг: биография Дэниела Шрайбера (2014)
  • Semper Susan: A Memoir of Susan Sontag Сигрид Нуньес (2014)
  • Зонтаг: ее жизнь и работа Бенджамина Мозера (2019)

Дополнительная информация

.. . . . . . . .

*Это партнерская ссылка Amazon. Если продукт приобретается по ссылке, Literary Ladies Guide получает скромную комиссию, которая помогает поддерживать наш сайт и помогает ему продолжать расти!

Категории: Биография автора

Susan Sontag, Savant-Idiot — Joseph Epstein, Commentary Magazine

Серьезные люди имеют мало идей.Люди с идеями никогда не бывают серьезными.

—Paul Valéry

Ученый-идиот, как известно, — это человек с серьезными трудностями в обучении, но одаренный особым и экстраординарным образом, часто математическим или музыкальным. Ученый-идиот, как это малоизвестно, поскольку я только что придумал это выражение, есть человек ученый, умный, даже блестящий, но во всем важном ошибающийся. Симона Вейль, уморившая себя голодом на благо человечества, была ученой-идиоткой.Таким же был и Жан-Поль Сартр, никогда не отказывавшийся от революционного коммунизма даже перед лицом массовых убийств Сталина и Мао. Ханна Арендт, которая написала важную книгу о сокрушительном угнетении тоталитаризма, а затем повернулась, чтобы доказать, что евреи, столкнувшиеся с наиболее систематически смертоносной тоталитарной системой из всех, заговоривших о собственной смерти, была еще третьим ученым-идиотом.

Классический американский ученый-идиот Сьюзан Зонтаг. Это Сьюзан Зонтаг, которая назвала белую цивилизацию «раком человеческой истории».Это она после поездки в Ханой во время войны во Вьетнаме идеализировала северных вьетнамцев и говорила: «Они искренне верят, что жизнь проста… . . полон радости . . . они искренне любят своих лидеров и восхищаются ими». Она утверждала, что более 3000 невинных людей, убитых 11 сентября, на самом деле пришли к ним, потому что Америка своей империалистической политикой навлекла на себя это нападение. Зонтаг ждала до 1982 года, чтобы решить, что коммунизм был немногим больше, чем «фашизм с человеческим лицом» (в то время кто-то задавался вопросом, что в нем было хоть немного человеческим?).Только ученый может быть таким идиотом.

Ученый — это мыслитель, человек менее специализированный, чем ученый или ученый; он или она универсал, интеллектуал. Слово savant  конечно, французское, и хотя были и есть английские, немецкие, итальянские и американские ученые, французы уже давно воспитали ученого, или интеллектуала, в чистом виде. «Чтобы рассказать о нем, — писал об одном из его персонажей русский романист XIX века Николай Лесков, — надо быть французом, потому что только люди этого народа умеют объяснять другим то, чего они сами не понимают.В своих литературно-философских увлечениях Сюзан Зонтаг стремилась к французской интеллектуальности во всей ее абстрактной возвышенности и, надо сказать, часто добивалась этого.

Жизнь Зонтаг, теперь документированная двумя биографиями, различными мемуарами и публикацией больших частей ее собственных журналов, представляет собой лучший пример того, как формируется ученый-идиот. Родившаяся Сьюзен Розенблатт в 1933 году, Зонтаг никогда не знала своего отца, который много путешествовал по Китаю в связи со своим меховым бизнесом и умер, когда ей было пять лет.Она взяла более ритмичное хореическое имя Сьюзен Зонтаг от Натана Зонтага, второго мужа ее матери.

Юная Сьюзан Зонтаг жила с матерью, которая в основном поручила свое воспитание няням. Изголодавшись по привязанности, она ушла в книги. В старшей школе, уже подписавшись на «Партизанское обозрение» , она читала экземпляр Канта за «Ридерз дайджест» , который должен был читать класс. В 16 лет она поступила в Калифорнийский университет в Беркли, где исследовала гей-андеграунд Сан-Франциско и получила свой первый лесбийский опыт.В следующем году она уехала в Чикагский университет. Там критик Кеннет Берк заявил, что «она была лучшей ученицей, которая у меня когда-либо была», и назвал статью, которую она написала для него, «ошеломляющей». В Чикаго, после чуть более чем недельного романа, она приняла предложение руки и сердца от 12-летнего инструктора по имени Филип Рифф. Через два года родился сын Давид.

Бенджамин Мозер, последний авторизованный биограф Зонтаг, считает, что отношения Зонтаг с матерью рано определили ее характер и, следовательно, ее судьбу.Ее мать, которая, как говорят, была очень красивой по образцу актрисы Джоан Кроуфорд, была алкоголичкой, не злой и не шумной, а той, которая удалилась в свою спальню, чтобы там достичь тихого забвения выпивкой. «Наша мать никогда по-настоящему не знала, как быть матерью, — сказала Джудит, младшая сестра Сьюзен на три года. В своем дневнике Сьюзан написала: «В детстве я (чувствовала) себя глубоко забытой, проигнорированной, незамеченной». Мать относилась к ней не с жестокостью, а с равнодушием, что со стороны родителя может быть величайшей жестокостью из всех.

Это же безразличие в прочтении Бенджамина Мозера приводило к тому, что Сьюзен Зонтаг постоянно сбивалась с пути в своем поведении, в своем понимании других, в своем преувеличенном самомнении. Его рассказ о ее жизни, хотя в целом и восхищающий, в значительной степени является хроникой ее заблуждений, диковинного поведения, испорченных отношений, в том числе с сыном и единственным ребенком.

О своем браке с Филипом Риффом она утверждала, что «не только была I Доротеей [из романа Джорджа Элиота Миддлмарч ], но и что я вышла замуж за мистера Риффа.Кособон. Комический момент в связи с их разводом заключается в том, что Рифф и Зонтаг, по-видимому, поссорились из-за того, кому достанется коллекция старых выпусков пары Partisan Review .

В качестве компенсации за равнодушие матери Сьюзен Зонтаг сделала все возможное, чтобы устроить свою жизнь так, чтобы мир никогда не остался к ней равнодушным. Ее оружием в этом стремлении было ее широкое и международное чтение; ее острое чувство духа времени или духа времени; и ее очень фотогеничная внешность.

Что же касается красивой внешности — высокий, смуглый, с пышными длинными волосами и приятными сильными чертами лица, мечта каждого молодого человека о любовнике из богемы, — то нелегко определить, в какой степени они сыграли роль в славе Зонтаг. Одно только ее письмо, часто заумное, без особого стиля, часто читавшееся как перевод с французского («Тонкость моего письма, — отмечала она в своем дневнике. — Оно скудное, предложение за предложением — слишком архитектурно, дискурсивно. ») вряд ли привлек бы такое внимание, если бы его написала некрасивая молодая женщина по имени Сьюзан Розенблатт.На момент ее смерти New York Times напечатали не менее четырех фотографий с ее некрологом. Зонтаг, без сомнения, была интеллектуальным творожным пирогом.

Она также была, как пишет Бенджамин Мозер, «последней великой литературной звездой Америки, воспоминанием о тех временах, когда писатели могли быть не просто уважаемыми или уважаемыми, известными ». То, как пришла к ней слава, пожалуй, представляет больший интерес, чем все, что Зонтаг написала за свою почти 50-летнюю карьеру. Как Ф.Р. Ливис сказал о Ситуэллах в Англии, что Сьюзен Зонтаг, как часто кажется, принадлежит не столько к истории литературы, сколько к истории рекламы.

Ее известность началась в 1964 году с эссе под названием «Заметки о лагере». Эссе представляло собой исследование чувствительности, главным образом гомосексуальной чувствительности, «полностью эстетической». Кэмп был о «духе экстравагантности», о «серьезности, которая терпит неудачу». Полагая комическое видение мира, «вся суть кэмпа в том, чтобы свергнуть с престола серьезное». Что самое интересное в этом эссе, так это обширные связи Зонтаг и примеры лагеря, возможно, лучшие из которых взяты из фильмов. Актеры лагерного кино в ее прочтении включали «банально яркую женственность Джейн Мэнсфилд, Джины Лоллобриджиды, Джейн Рассел, Вирджинии Мэйо; преувеличенная мужественность Стива Ривза, Виктора Мэтьюра.Великие стилисты темперамента и манеры, такие как Бетт Дэвис, Барбара Стэнвик, Таллула Бэнкхед, Эдвиг Фейлер». Другие примеры в эссе менее показательны. Что такого манерного в «многое от Моцарта», с одной стороны, или «качествах мучения в Генри Джеймсе», с другой, — меня поражает.

«Заметки о лагере» были опубликованы в журнале «Партизанское обозрение» , у которого никогда не было более 5000 читателей. Но в тот день редакторы массовых журналов рыскали в нем и в других небольших журналах в поисках новостей о следующем великом событии, и «Заметки о Кэмпе», провозглашавшие новую чувственность, прекрасно подходили.Эссе было быстро подхвачено Time и обсуждено в New York Times Magazine . Считавшаяся одной из самых модных и вдобавок ослепительно привлекательной, ее автор стала зерном для Vogue , обедала с Жаклин Кеннеди и Леонардом Бернстайном, сама стала знаменитостью. Позже она появится на обложке Vanity Fair ; сыграть в фильме Вуди Аллена Zelig ; фотографироваться Энди Уорхолом, Джозефом Корнеллом, Ричардом Аведоном, ее возлюбленной Энни Лейбовиц и другими; и появиться в рекламе Absolut Vodka.

Зонтаг также стала врагом тех, кто считал высокую культуру неприкосновенной. «Человек обманывает себя, — пишет Зонтаг в «Заметках о Кэмпе», — если уважать только стиль высокой культуры, что бы еще ни делал и ни чувствовал потихоньку». Зонтаг предлагала нечто большее, чем просто интерес к популярной культуре. Ее эссе на самом деле было атакой на важность содержания в искусстве. Кэмп для нее «воплощает победу «стиля» над «содержанием», «эстетики» над «моралью», иронии над трагедией.Она мягко заявила о своей позиции: «Меня сильно тянет к Кэмпу и почти так же сильно обижает на него». Но именно как Королева Кэмпа, его защитница и объяснительница, она изначально добилась известности.

Бенджамин Мозер цитирует Хилтон Крамер против эссе. Превознося эстетику над моралью, писал Крамер, Зонтаг сделала «саму идею моральной дискриминации устаревшей и явно нешикарной». В самом «Партизанском обозрении» высказывались возражения против публикации «Заметок о лагере».Это написал Филип Рав, один из двух соредакторов журнала, который считал Сьюзан Зонтаг плохими новостями в целом и ненавидел это эссе в частности. Зонтаг, по-видимому, не испугалась. Другое известное эссе того времени «Против интерпретации» она закончила словами: «Вместо герменевтики нам нужна эротика искусства».

Что приводит к эротике Сьюзан Зонтаг. Формально она была бисексуалкой, но, как и большинство бисексуалов, отдавала предпочтение своей гомосексуальной стороне. По инстинкту и склонности она была лесбиянкой, хотя предпочитала, чтобы об этом не знали.Например, почти до конца жизни ее сестра не знала, что Сьюзен лесбиянка. Ее отношения с любовниками-мужчинами были по большей части случайными, преходящими. Те, у кого были женщины, более продолжительные, оставляли ее в замешательстве и часто с разбитым сердцем.

Джаспер Джонс, Джозеф Бродский, Уоррен Битти и ее издатель Роджер Штраус были среди мужчин-связников Зонтаг. Одним из наиболее интересных откровений Мозера является то, в какой степени Роджер Штраус фактически поддерживал Зонтаг, оплачивая большую часть ее счетов, а позже в ее карьере предложив аванс в размере 800 000 долларов за четыре книги, хотя ее книги плохо продавались.По-видимому, однажды она переспала с Робертом Кеннеди, а также, в кругу Кеннеди, с Ричардом Гудвином, которому она сделала, пожалуй, величайший смешанный комплимент, который я когда-либо слышал: «Самый уродливый человек, с которым я когда-либо спала. был лучшим в постели».

Бенджамин Мозер, сам гей, обвиняет Зонтаг в том, что она не раскрыла свою гомосексуальность во время эпидемии СПИДа. Он утверждает, что это оказало бы большое влияние на снижение стигмы, которая тогда обычно ассоциировалась с гомосексуализмом.«Молчание = смерть» — лозунг тогдашней кампании против СПИДа. Зонтаг сдержалась. Она не хотела быть лесбиянкой или даже просто женщиной-писательницей. Ее амбиции были выше этого.

По его восхищению можно многое сказать о человеке, а особенно о писателе. В случае с Зонтаг среди них были два выдающихся ученого-идиота. Она очень восхищалась Арендт — «таким писателем, каким она хотела быть, — пишет Мозер, — женщиной, но в первую очередь писателем» — и считала ее образцовой писательницей.Она также очень уважала Сартра. «Я понимаю, насколько важен был для меня Сартр, — писала Зонтаг в своем дневнике. «Он является образцом этого изобилия, этой ясности, этого знания. . ». Вальтер Беньямин, как сообщает Мозер, занимал «почетное место» в ее личном пантеоне. Ее восхищение Полом Гудманом, гуру 1960-х годов, было безграничным: «Он был нашим Сартром и нашим Кокто». Она восхваляла композитора-авангардиста Джона Кейджа. Она видела себя в интеллектуальной линии Кьеркегора, Ницше, Витгенштейна и румынского афориста Э.М. Чоран. Она уважала Антонена Арто, Сэмюэля Беккета и Ролана Барта. Здесь не до смеха.

В отличие от многих из этих деятелей, Сьюзан Зонтаг сама была фигурой истеблишмента, то есть среди левых радикалов и среди того, что осталось от авангарда. Постоянный автор New York Review of Books , она была фигурой 1960-х годов, высокопоставленным представителем левых элит. Ее « против интерпретации » появилась в 1967 году и была, по словам Камиллы Палья, «среди дюжины книг, которые определили культурный момент и, казалось, возвестили о наступлении эпохи революционных достижений как студентов шестидесятых, так и самой Зонтаг.

Зонтаг могла быть радикальной, она могла быть дико оторванной от реальности, но она никогда не была немодной. Как бы ни превышали ее мнения, как бы заумны ни были ее сочинения, мир тем не менее решил обратить на нее свое внимание. Она утверждала, что не интересуется славой, однако, как сообщил Джаспер Джонс, «она очень рано поверила, что получит Нобелевскую премию», а в конце своей жизни впала в депрессию, когда Дж. М. Кутзи, а не она, получил Нобелевскую премию. по литературе в 2003 году.

Большая часть документальной литературы Зонтаг — ее книги О фотографии и Болезнь как метафора , ее эссе и остальные — представляет собой тщательно продуманную попытку понять реальность за различными экранами и масками, которые мир склонен помещать перед ней и метафорами. используется для его описания. («Метафоры вводят в заблуждение», — писала она в своем эссе «О стиле».) Тем не менее она странным образом не подходила для этой задачи. Фотограф Лизетт Модель писала о « О фотографии », что «это книга женщины, которая все знает и ничего не понимает.Многие из ее друзей и других людей, знавших ее, свидетельствовали о неспособности Сьюзен Зонтаг поставить себя на место других. «Она не была умной или интуитивной в эмоциональном плане», — сказал Мозеру друг по имени Дон Левин. Джоан Акочелла, беря интервью у нее в конце жизни для профиля жителя Нью-Йорка , была поражена тем, насколько необычайно не осознавала она себя. Проведя время в Сараево во время боснийского кризиса, она начала думать о себе как о Жанне д’Арк, и это представление не мешало ей заказывать огромное количество икры на счет своего друга Ларри Макмертри.

Ни одно из этих качеств, или, скорее, отсутствие качеств, не способствовало успеху писательницы Сьюзен Зонтаг, которой она надеялась стать. Как отмечает Мозер, «она осознала свою неспособность писать художественные произведения». Герберт Маркузе, какое-то время жившая с Зонтаг и Филипом Риффом, говорила, что «она могла бы сделать теорию из картофельной кожуры», но, не имея чувства опыта и понимания других людей, она никогда не писала художественных произведений с персонажами, которые пришли живой. В молодости она очень восхищалась сухими, основанными на идеях художественными произведениями Натали Саррот и Алена Роб-Грийе (восхищение, которое она позже отреклась).Мозер, желающий представить творчество Зонтаг в лучшем свете, называет ее романы «смелыми, благородными неудачами — незабываемыми». Храбрые и благородные, я не готов сказать, но могу лично засвидетельствовать, что они в высшей степени легко забываются. «Возможно, сейчас искусство должно быть скучным», — писала она, и ее — включая ее художественную литературу и два фильма, снятых в Швеции — слишком часто так и было.

Последнее предложение Мозера Сьюзан Зонтаг гласит: «И она предостерегала от мистификации фотографий и портретов, в том числе биографических.В своей биографии Мозер, я полагаю, восхвалял Сьюзен Зонтаг. В конце концов, биограф и субъект, похоже, придерживаются одной и той же политики, что и традиционная американская левизна. Он дает ей право писать почти все сомнения. Подводя итоги на последних страницах, он пишет, что, хотя ее ответы на вопросы дня, возможно, не всегда были правильными, она в течение почти 50 лет «больше, чем любой другой видный общественный мыслитель, устанавливала условия культурные дебаты так, как ни один интеллектуал не делал ни до, ни после.

И все же Зонтаг не облегчила задачу даже восхищенному биографу. В биографии Мозера довольно скоро становится ясно, что она была, если не сказать слишком тонко, неприятным человеком. Как только пришла слава, она стала дивой со всеми недостатками темперамента, присущими этой роли, но без большого голоса для оправдания. Отчет о добрых и щедрых поступках Зонтаг краток; что ее эгоизма, эгоизма и жестокости, обильные.

Начнем с того, что Сьюзен Зонтаг, которая возмущалась невнимательностью своей матери, сама была не очень внимательной матерью.Она часто признавалась в любви к сыну разным друзьям. Тем не менее, в раннем детстве она бросила его, чтобы провести год в Оксфорде. В четыре года она заставила его читать Кандид , Путешествия Гулливера , Гомер; в одиннадцать она заставила его читать Войну и мир . Мария Ирен Форнес, кубинско-американский драматург и одна из ее любовниц, думала, что дала Дэвиду, по словам Мозера, «плохое сочетание слишком большой свободы и слишком малого внимания, и сказала ей об этом». Другая любовница, Ева Коллиш, сказала: «Я думаю, что она лишила его большой любви и привязанности.Она часто отдавала мальчика на попечение другим и в значительной степени предоставляла ему расти самому. Писательница Ямайка Кинкейд писала, что «она действительно хотела быть прекрасной матерью, но это было похоже на желание стать великой актрисой или что-то в этом роде… Я бы сказал, что [у Сьюзан] не было настоящего инстинкта заботы о другом человеке, если только они были в книге».

В биографии Мозера несколько человек свидетельствуют о бесчувственности Зонтаг, ее бестактности, отсутствии чувства юмора, ее самомнении. «Дело не в том, что она хотела навредить людям», — сказал друг, который знал ее со времен Чикагского университета.— Дело в том, что она просто не обращала внимания. Ева Коллиш утверждала, что Зонтаг «была одним из самых аморальных людей, которых я когда-либо знала». Мозер отмечает, что она без угрызений совести переспала с мужем своей лучшей подруги. Она не видела ничего плохого в том, что регулярно унижала Энни Лейбовиц, свою последнюю и, возможно, самую верную любовницу, которая, по оценкам Бенджамина Мозера, потратила на нее более 8 миллионов долларов. Зонтаг поправила грамматику Лейбовиц и публично указала на ее невежество.

Зонтаг также не знала основных фактов жизни.Не раз Мозер ссылалась на ее плохую гигиену: «не чистила зубы и не мылась, не знала, что у нее скоро начнутся месячные или что роды будут болезненными». Она рано начала принимать амфетамины, чтобы не заснуть и ускорить письмо, и страдала от перепадов настроения, грубости, одиночества и страха быть брошенной. Она была из тех людей, которым нужны были другие, чтобы убирать за ней, и она нашла их в платных помощниках, редакторах, друзьях, подхалимах. Она терпеть не могла оставаться одна, но плохо относилась почти ко всем, кто был рядом с ней.

Наиболее спорным аспектом биографии Мозера является его неоднократные утверждения о том, что Зонтаг в позднем подростковом возрасте на самом деле написала исследование Риффа, сделавшее карьеру, книгу под названием Фрейд: Разум моралиста . Сама Зонтаг утверждала, что это так, и Мозер принимает это за правду. В разных местах он пишет фразы, начинающиеся со слов «Как она написала в «Разум моралиста …»». Я предполагаю, что Зонтаг сделала то, что в ремесле известно как серьезное редактирование книги своего мужа.Рифф, правда, не был простым писателем, но он мог быть очень умным, и его « Триумф терапевтического» (1966) — одна из ключевых книг последних пятидесяти лет. Никакая 19-летняя девушка, какой бы не по годам развитой, не смогла бы написать « Фрейд: Разум моралиста ».

Как же тогда женщина, которая была такой неадекватной матерью, таким ненадежным другом, настолько оторванной от самых обыденных реалий, была проницательным аналитиком культуры и политики? Короткий ответ: она не была.

Взгляды Сьюзан Зонтаг в политике были стандартными левыми. Казалось, она не могла представить себе фигур большего зла, чем Рональд Рейган и Джордж Буш-младший. Она рано почитала Фиделя Кастро. Она осудила это уже устарелое левое клише, общество потребления. Все это прекрасно сочеталось с ее общим антиамериканизмом. В 1967 году она заявила, что «жить в Соединенных Штатах очень больно. Это все равно, что иметь язву все время». Америка была для нее «слишком белой, одержимой смертью культурой.Кульминацией всего этого стало ее печально известное зажигательное заявление о том, что 11 сентября Америка получила по заслугам.

Наблюдения Зонтаг над культурой, хотя и были сделаны на более высоком уровне, были едва ли более тонкими. Вспомните ее юношеское благоговение перед фильмами Лени Рифеншталь « Триумф воли» и Олимпиада , снятыми при нацистах. «Здесь присутствует нацистская пропаганда, — писала она в своем эссе «О стиле». «Но есть и еще кое-что, что мы отвергаем на свою беду… эти два фильма Рифеншталь (уникальные среди работ нацистских художников) выходят за рамки категорий пропаганды или даже репортажа….Благодаря гениальности Рифеншталь как режиссера «содержание» — допустим, даже вопреки ее намерениям — стало играть чисто формальную роль». Позже Зонтаг, как мы теперь говорим, вернётся к своим взглядам на Рифеншталь, но не к своей точке зрения, согласно которой главной заботой о содержании искусства было упустить его суть и, по сути, показать себя филистимлянином. Что ускользало от нее, так это то, что стиль — это то, как художник, любой художник смотрит на мир, — этот стиль, в конце концов, и есть содержание.

Друзья утверждали, что Сьюзен Зонтаг была слепа к изобразительному искусству; другие, что, хотя она регулярно таскала себя в оперу и на концерты, она не была по-настоящему чуткой к музыке.Идеи, и только идеи, зажгли ее огонь. Ее собственные идеи в политической сфере, к сожалению, были неоригинальны; те, кто в сфере культуры, бесполезны. Тем не менее, полная поглощенность идеями, которая не допускает никаких противоречий с опытом, никакого отказа от реальности, является отличительной чертой ученого-идиота и тем, что сделало Сьюзен Зонтаг американским ученым-идиотом по преимуществу.

Интервью со Сьюзен Зонтаг

Джеффри Мовиус : В одном из ваших недавних эссе о фотографии в The New York Review of Books вы пишете, что «ни одно произведение художественной литературы не может иметь такой же подлинности, как документ», и что существует «злобный подозрительность в Америке ко всему, что кажется литературным.Считаете ли вы, что творческая литература уходит в прошлое? Печатное слово уходит?

Сьюзан Зонтаг : Писатели-фантасты очень нервничают из-за проблемы достоверности. Многим неудобно делать это прямо, и они пытаются придать художественной литературе характер документальной литературы. Недавний пример — книга Филипа Рота « Моя жизнь как мужчина», , состоящая из трех новелл: первые две предположительно написаны рассказчиком от первого лица третьей.То, что документ о собственном характере и опыте писателя кажется более авторитетным, чем вымышленный вымысел, возможно, более распространено в этой стране, чем где-либо еще, и отражает торжество психологического взгляда на все. У меня есть друзья, которые говорят мне, что единственные книги писателей-фантастов, которые их действительно интересуют, — это их письма и дневники.

Мовиус : Как вы думаете, это происходит потому, что люди чувствуют потребность соприкоснуться с прошлым — своим или чужим?

Зонтаг : Думаю, это больше связано с отсутствием у них связи с прошлым, чем с интересом к прошлому.Многие люди не верят, что можно дать отчет о мире, об обществе, но только о себе — «как я это видел». Они предполагают, что то, что делают писатели, — это свидетельство, если не признание, а произведение — о том, как вы видите мир и ставите себя на кон. Вымысел должен быть «правдивым». Как фотографии.

Movius : The Benefactor и Death Kit не автобиографичны.

Зонтаг : В двух моих романах придуманный материал был более убедительным, чем автобиографический.Некоторые недавние истории, такие как «Проект поездки в Китай» в апрельском выпуске 1973 года « Atlantic Monthly », основаны на моей собственной жизни. Но я не имел в виду, что склонность к личным свидетельствам и признаниям, реальным и вымышленным, является главной движущей силой читателей и честолюбивых писателей. Вкус к футурологии или пророчеству имеет, по крайней мере, не меньшее значение. Но этот вкус также подтверждает господствующую нереальность реального исторического прошлого. Некоторые романы, действие которых происходит в прошлом, например произведения Томаса Пинчона, на самом деле являются произведениями научной фантастики.

Movius : Ваше противопоставление автобиографических писателей и писателей-фантастов напоминает мне отрывок из одного из New York Review эссе, в котором вы пишете, что одни фотографы позиционируют себя учеными, другие — моралистами. Ученые «составляют опись мира», тогда как моралисты «сосредотачиваются на трудных случаях». Как вы думаете, на каких случаях сейчас должны сосредоточиться фотографы-моралисты?

Зонтаг : Я не хочу давать предписаний о том, что люди должны делать, поскольку я надеюсь, что они всегда будут делать много разных вещей.Главный интерес фотографа-моралиста — война, нищета, стихийные бедствия, несчастные случаи — бедствие и упадок. Когда фотожурналисты сообщают, что «фотографировать было нечего», это обычно означает, что фотографировать было нечего страшного.

Мовиус : А ученые?

Зонтаг : Я полагаю, что основная традиция в фотографии заключается в том, что все может быть интересным, если это сфотографировать. Он состоит в открытии красоты, красоты, которая может существовать где угодно, но предполагается, что она обитает в основном в случайном и банальном.Фотография объединяет понятия «красивое» и «интересное». Это способ эстетизировать весь мир.

Movius : Почему вы решили писать о фотографии?

Зонтаг : Потому что у меня был опыт одержимости фотографиями. И потому, что практически все важные эстетические, моральные и политические проблемы — вопрос о самой «современности» и о «модернистском» вкусе — разыгрываются за относительно короткую историю фотографии.Уильям К. Айвинс назвал камеру самым важным изобретением со времен печатного станка. Для эволюции чувств изобретение фотоаппарата, пожалуй, даже важнее. Конечно, использование фотографии в нашей культуре, в обществе потребления, делает фотографию такой интересной и мощной. В Китайской Народной Республике люди не видят «фотографически». Китайцы фотографируют друг друга, известные места и памятники, как и мы. Но их сбивает с толку иностранец, который спешит сфотографировать старую, потрепанную, облупившуюся дверь фермерского дома.У них нет нашего представления о «живописном». Они не понимают фотографию как метод присвоения и преобразования реальности — по частям, — который отрицает само существование неуместного или недостойного предмета. Как гласит текущая реклама Polaroid SX-70: «Он не позволит вам остановиться. Внезапно вы видите картину везде, куда бы вы ни посмотрели».

Movius : Как фотография меняет мир?

Зонтаг : Давая нам огромное количество опыта, который «обычно» не является нашим опытом.И путем отбора опыта очень тенденциозного, идеологического. Хотя кажется, что нет ничего, что не могла бы поглотить фотография, все, что нельзя сфотографировать, становится менее важным. Идея Мальро о музее-без-стен — это идея о последствиях фотографии: наш взгляд на живопись и скульптуру теперь определяется фотографиями. Мало того, что мы знаем мир искусства, историю искусства прежде всего по фотографии, мы знаем их так, как никто не мог их знать раньше.Когда я впервые был в Орвието несколько месяцев назад, я часами смотрел на фасад собора; но только когда неделю спустя я купил книгу о соборе, я действительно увидел его, в современном смысле зрения. Фотографии позволили мне увидеть так, как мой «невооруженный» глаз не мог увидеть «настоящий» собор.

Movius : Это показывает, как фотография может буквально создать целостный способ видения.

Зонтаг : Фотографии превращают произведения искусства в элементы информации.Они делают это, делая части и целые эквивалентными. Когда я был в Орвието, я мог видеть весь фасад, стоя в стороне, но тогда я не мог видеть деталей. Тогда я мог подойти поближе и увидеть детали того, что было не выше, скажем, восьми футов, но не было никакого способа, которым мой глаз мог бы скрыть целое. Камера поднимает фрагмент в привилегированное положение. Как указывает Мальро, на фотографии может быть изображена скульптура — голова, рука, — которая выглядит превосходно сама по себе, и она может быть воспроизведена рядом с другим объектом, который может быть в десять раз больше, но в формате книги занимает больше места. такое же количество места.Таким образом, фотография уничтожает наше чувство масштаба.

Это также делает странные вещи с нашим чувством времени. Никогда раньше в истории человечества люди не представляли себе, как они выглядели в детстве. Богатые заказывали портреты своих детей, но условности портретной живописи от эпохи Возрождения до девятнадцатого века полностью определялись представлениями о классе и не давали людям надежного представления о том, как они выглядели.

Movius : Иногда портрет может состоять из чьего-то тела с вашей головой на нем.

Зонтаг : Правильно. И подавляющее большинство людей, которые не могли позволить себе написать портрет, не знали, как они выглядели в детстве. Сегодня у всех нас есть фотографии, на которых мы можем видеть себя в шесть лет, наши лица уже намекают на то, кем они должны были стать. У нас есть аналогичная информация о наших родителях, бабушках и дедушках. И в этих фотографиях есть большая острота; они заставляют вас понять, что эти люди действительно когда-то были детьми. Уметь видеть себя и своих родителей детьми — это опыт, уникальный для нашего времени.Камера принесла людям новое и по существу патетическое отношение к себе, к своей внешности, к старению, к собственной смертности. Это своего рода пафос, которого раньше не было.

Movius : Но что-то в том, что вы говорите, противоречит идее о том, что фотография отдаляет нас от исторических событий. Из колонки Энтони Льюиса в New York Times этим утром я выписал эту цитату Александра Вудсайда, специалиста по китайско-вьетнамским исследованиям в Гарварде.Он сказал: «Вьетнам, вероятно, является одним из самых чистых примеров современного мира общества, зависящего от истории, одержимого историей… термины, чтобы связать динамизм с преднамеренной амнезией». Меня поразило, что в своих очерках вы тоже утверждаете об Америке, что мы деклассированы — мы не владеем нашим прошлым. Возможно, в нашем ведении фотографических записей есть искупительный импульс.

Зонтаг : Контраст между Америкой и Вьетнамом не может быть более разительным. В «Путешествии в Ханой », короткой книге, которую я написал после моей первой поездки в Северный Вьетнам в 1968 году, я описал, как меня поразила вьетнамская склонность проводить исторические связи и аналогии, какими бы грубыми или простыми они нам ни казались. Говоря об американской агрессии, вьетнамцы ссылались на то, что сделали французы, или на то, что произошло за тысячи лет вторжений из Китая.Вьетнамцы находятся в историческом континууме. Этот континуум содержит повторения. Американцы, если они когда-либо думают о прошлом, не заинтересованы в повторении. Крупные события, такие как американская революция, гражданская война, депрессия, рассматриваются как уникальные, экстраординарные и дискретные. Это другое отношение к опыту: нет ощущения повторения. Американцы обладают совершенно линейным чувством истории — если оно у них вообще есть.

Мовиус : И какова во всем этом роль фотографий?

Зонтаг : Существенное отношение американцев к прошлому — не нести с собой слишком много.Прошлое мешает действию, истощает энергию. Это бремя, потому что оно изменяет или противоречит оптимизму. Если фотографии и есть наша связь с прошлым, то очень своеобразная, хрупкая, сентиментальная связь. Вы делаете фотографию, прежде чем что-то разрушить. Фотография — это его посмертное существование.

Movius : Как вы думаете, почему американцы считают прошлое бременем?

Зонтаг : Потому что, в отличие от Вьетнама, это не «настоящая» страна, а вымышленная, волевая страна, метастрана.Большинство американцев — дети или внуки иммигрантов, чье решение приехать сюда во многом было связано с сокращением их потерь. Если иммигранты и сохраняли связь со своей страной или культурой происхождения, то это было очень избирательно. Главным импульсом было забыть. Однажды я спросил мать моего отца, которая умерла, когда мне было семь лет, откуда она взялась. Она сказала: «Европа». Даже в шесть лет я знал, что это не очень хороший ответ. Я сказал: «Но где, бабушка?» Она раздраженно повторила: «Европа». И поэтому по сей день я не знаю, из какой страны приехали мои бабушка и дедушка по отцовской линии.Но у меня есть их фотографии, которыми я дорожу, они словно таинственные знаки всего того, чего я о них не знаю.

Movius : Вы говорите о фотографиях как о сильных, управляемых, дискретных, «четких» срезах времени. Думаете ли вы, что мы запоминаем один кадр полнее, чем движущиеся изображения?

Зонтаг : Да.

Movius : Как вы думаете, почему мы лучше запоминаем одну фотографию?

Зонтаг : Думаю, это связано с природой зрительной памяти.Я не только запоминаю фотографии лучше, чем движущиеся изображения. Но то, что я помню о кино, равнозначно антологии одиночных кадров. Я могу вспомнить историю, диалоги, ритм. Но то, что я помню визуально, — это избранные моменты, которые я, по сути, свел к кадрам. То же самое и с собственной жизнью. Каждое воспоминание из детства или из любого периода, не относящегося к ближайшему прошлому, похоже на фотоснимок, а не на полосу пленки. И фотография объективировала этот способ видения и запоминания.

Movius : Вы видите «фотографически»?

Зонтаг : Конечно.

Movius : Вы фотографируете?

Зонтаг : У меня нет камеры. Я фотограф-наркоман, но я не хочу их снимать.

Мовиус : Почему?

Зонтаг : Возможно, я действительно зацеплюсь.

Мовиус : Это плохо? Значит ли это, что человек перешел от писательства к чему-то другому?

Зонтаг : Я действительно думаю, что ориентация фотографа на мир конкурирует со способом видения писателя.

Movius : Чем они отличаются?

Зонтаг : Писатели задают больше вопросов. Писателю трудно работать, исходя из предположения, что что угодно может быть интересным. Многие люди воспринимают свою жизнь так, как если бы у них были камеры. Но пока они это видят, они не могут этого сказать. Когда они сообщают об интересном событии, их отчеты часто заканчиваются заявлением: «Хотелось бы, чтобы у меня не было фотоаппарата». Существует общий сбой в навыках повествования, и немногие люди больше хорошо рассказывают истории.

Мовиус . Считаете ли вы, что этот распад совпал с расцветом фотографии, или вы думаете, что здесь есть какая-то прямая причинно-следственная связь?

Зонтаг : Повествование линейное. Фотография антилинейна. У людей теперь очень развито чувство процесса и мимолетности, но они уже не понимают, что составляет начало, середину и конец. Окончания или выводы дискредитированы. Каждое повествование, как и любая психотерапия, кажется потенциально бесконечным.Таким образом, любое окончание кажется произвольным и становится самосознательным, а форма понимания, с которой нам комфортно, — это когда вещи рассматриваются как срез или часть чего-то большего, потенциально бесконечного. Я думаю, что эта чувствительность связана с отсутствием чувства истории, о котором мы говорили ранее. Я поражен и обескуражен очень субъективным взглядом на мир, который есть у большинства людей, в соответствии с которым они сводят все к своим личным заботам и увлечениям. Но, возможно, опять же, это особенно американское.

Мовиус : Все это также относится к вашему нежеланию опираться в своей беллетристике главным образом на собственный опыт.

Зонтаг : Писать в основном о себе кажется мне довольно косвенным путем к тому, о чем я хочу писать. Хотя моя эволюция как писателя шла к большей свободе в обращении с «я» и большему использованию личного опыта, я никогда не был убежден, что мои вкусы, мои удачи и неудачи носят какой-то особенно образцовый характер.Моя жизнь — моя столица, столица моего воображения. Мне нравится колонизировать.

Movius : Вы знаете об этих вопросах, когда пишете?

Зонтаг : Вовсе нет, когда я пишу. Когда я говорю о писательстве, да. Писательство — таинственная деятельность. Человек должен находиться на разных стадиях замысла и исполнения, в состоянии крайней бдительности и сознания и в состоянии великой наивности и невежества. писатель — в отличие от живописца или композитора — работает в среде, которую человек использует все время, на протяжении всей своей бодрствующей жизни.Кафка сказал: «Разговор лишает важности, серьезности и правды все, что я думаю». Я предполагаю, что большинство писателей с подозрением относятся к разговору, к тому, что происходит в обычном использовании языка. Люди справляются с этим по-разному. Некоторые вообще почти не разговаривают. Другие играют в игры сокрытия и признания, как я, без сомнения, играю с вами. Есть только так много раскрытия, которое можно сделать. За каждым самораскрытием должно быть самосокрытие. Пожизненная приверженность письму предполагает уравновешивание этих несовместимых потребностей.Но я думаю, что модель письма как самовыражения слишком груба. Если бы я думал, что то, что я делаю, когда пишу, выражает себя, я бы выбросил свою пишущую машинку. С этим было бы невозможно жить. Письмо — гораздо более сложная деятельность, чем это.

Movius : Не возвращает ли это нас к вашему собственному двойственному отношению к фотографии? Вы очарованы им, но находите его опасно простым.

Зонтаг : Я не думаю, что проблема фотографии в том, что она слишком проста, а в том, что это слишком властный способ видения.Его баланс между «присутствием» и «отсутствием» является поверхностным, если его обобщить как установку — каковой она является сейчас в нашей культуре. Но я не против простоты как таковой. Существует диалектический обмен между простотой и сложностью, как между самораскрытием и самосокрытием. Первая истина состоит в том, что каждая ситуация чрезвычайно сложна, и что все, о чем вы думаете, становится более сложным. Основная ошибка, которую совершают люди, думая о чем-то, будь то историческое событие или событие из личной жизни, заключается в том, что они не видят, насколько это сложно.Вторая истина заключается в том, что человек не может жить со всеми сложностями, которые он воспринимает, и что для того, чтобы действовать разумно, порядочно, эффективно и с состраданием, требуется значительное упрощение. Так что бывают времена, когда нужно забыть — подавить, превзойти — сложное восприятие, которое у тебя есть.

 

 

Впервые опубликовано в июньском выпуске журнала Boston Review за 1975 г.

Умерла писательница Сьюзан Зонтаг – Los Angeles Times

Сьюзен Зонтаг, одна из самых влиятельных интеллектуалов Америки, всемирно известная своей страстной приверженностью и широтой своего критического ума, а также своей активной деятельностью в деле защиты прав человека, умерла сегодня от лейкемии.Ей был 71 год.

Автор 17 книг, переведенных на 32 языка, она привлекла к себе внимание общественности и признание критиков публикацией в 1964 году «Заметок о лагере», написанных для Partisan Review и включенных в ее первый сборник «Против интерпретации». очерков, опубликованных двумя годами позже.

Зонтаг умерла в онкологическом центре Memorial Sloan Kettering в Нью-Йорке.

Зонтаг писала на такие разные темы, как порнография и фотография, эстетика молчания и эстетика фашизма, кукольный театр Бунраку и хореография Баланчина, а также портреты таких писателей и интеллектуалов, как Антонен Арто, Вальтер Беньямин, Ролан Барт. и Элиас Канетти.

Зонтаг горячо верила в способность искусства радовать, информировать, преображать.

«Мы живем в культуре, — сказала она, — в которой разведке вообще отказывают в уместности в поисках радикальной невинности или защищают как инструмент власти и подавления. На мой взгляд, единственный разум, достойный защиты, — это критический, диалектический, скептический, неупрощающий».

В статье в журнале Rolling Stone в 1979 году Джонатан Котт назвал Зонтаг писателем, который «постоянно исследовал и проверял свою идею о том, что предполагаемые оппозиции, такие как мышление и чувство, сознание и чувственность, мораль и эстетика, на самом деле могут просто рассматриваться как аспекты». друг друга — как ворс на бархате, который при обратном прикосновении дает две текстуры и два способа ощущения, два оттенка и два способа восприятия.

Зонтаг, самопровозглашенная «одурманенным эстетом» и «одержимым моралистом», стремилась бросить вызов общепринятому мышлению.

Она написала четыре романа: «Благодетель», «Смертельный набор», «Вулканический любовник» и «В Америке», получившие в 2000 году Национальную книжную премию за художественную литературу.

Зонтаг родилась 16 января 1933 года в Нью-Йорке и выросла в Тусоне и Лос-Анджелесе, в семье школьной учительницы-алкоголички и отца-торговца мехом, который умер в Китае от туберкулеза во время японского вторжения, когда Зонтаг было 5 лет.Она была выпускницей средней школы Северного Голливуда и посещала Калифорнийский университет в Беркли и Чикагский университет, куда она поступила, когда ей было 16 лет, а также Гарвард и Оксфорд.

В 1950 году во время учебы в Чикагском университете она познакомилась и через 10 дней вышла замуж за Филипа Риффа, 28-летнего преподавателя социальной теории. Два года спустя, в возрасте 19 лет, у нее родился сын Давид, ныне известный писатель. Она развелась в 1959 году и никогда больше не выходила замуж.

Зонтаг читала в 3 года. В подростковом возрасте ее страстью были Джерард Мэнли Хопкинс и Джуна Барнс.Первой книгой, которая взволновала ее, была «Мадам Кюри», которую она прочитала, когда ей было 6 лет. Ее взволновали книги о путешествиях Ричарда Халлибертона и интерпретация шекспировского «Гамлета» в классических комиксах. Первым романом, повлиявшим на нее, были «Отверженные» Виктора Гюго.

«Я рыдала, плакала и думала, что [книги] — самое лучшее», — вспоминала она. «Я открыл для себя многих писателей в изданиях Modern Library, которые продавались в карточном магазине Hallmark, и я израсходовал свои карманные деньги и купил их всех.

Она помнила себя девочкой 8 или 9 лет, лежащей в постели и смотрящей на свой книжный шкаф у стены. «Это было похоже на просмотр моих 50 друзей. Читать книгу было все равно, что пройти через зеркало. Я мог бы пойти куда-нибудь еще. Каждая из них была дверью в целое королевство».

Рассказы Эдгара Аллана По завораживали ее «смесь спекулятивности, фантазии и мрачности». Прочитав «Мартина Идена» Джека Лондона, она решила, что станет писателем. «Я провела свое детство, — сказала она Парижскому обозрению, — в бреду литературной экзальтации.

В 14 лет Зонтаг прочитала шедевр Томаса Манна «Волшебная гора». «Прочитал почти бегом. Дочитав последнюю страницу, я так не хотел расставаться с книгой, что начал с начала и, чтобы удержаться в том темпе, которого заслуживает книга, перечитывал ее вслух, по главе каждый вечер».

Зонтаг стала часто посещать книжный магазин «Пиквик» на Голливудском бульваре, куда она ходила «каждые несколько дней после школы, чтобы прочесть на ногах еще немного мировой литературы — покупая, когда могла, и крадя, когда осмелилась.

Она также стала «воинствующим обозревателем» международного периодического и газетного киоска возле «заколдованного перекрестка» Голливудского бульвара и Хайленд-авеню, где открыла для себя мир литературных журналов. Она любила рассказывать, как в 15 лет купила номер «Партизанского обозрения» и нашла его непроницаемым. Тем не менее, «у меня было ощущение, что на его страницах на карту поставлены важные вопросы. Я отчаянно хотел взломать код».

В 26 лет она переехала в Нью-Йорк, где какое-то время преподавала философию религии в Колумбийском университете.На коктейльной вечеринке она встретила Уильяма Филлипса, одного из легендарных редакторов-основателей Partisan Review, и спросила его, как можно писать для журнала. Он ответил: «Все, что вам нужно сделать, это попросить». — Я спрашиваю, — сказала она.

Вскоре провокационные эссе Зонтаг об Альбере Камю, Симоне Вейль, Жан-Люке Годаре, Кеннете Энгере, Джаспере Джонсе и Верховных стали украшать страницы Partisan Review. Зонтаг отшатывалась от того, что она считала искусственными границами, отделяющими один предмет или одну форму искусства от другой.

«Я люблю читать так же, как люди любят смотреть телевизор, — сказала она журналу Rolling Stone. Для нее культура была огромным шведским столом, передвижным пиршеством. Суть в том, часто говорила она, цитируя Гёте, «все знать».

«Поэтому, когда я иду на концерт Патти Смит, я получаю удовольствие, участвую, ценю и лучше настраиваюсь, потому что я читал Ницше. Основная причина, по которой я читаю, заключается в том, что мне это нравится. Нет ничего несовместимого между наблюдением за миром и настройкой на электронный, мультимедийный, многодорожечный мир Маклюэна и наслаждением тем, чем можно наслаждаться в рок-н-ролле.

Зонтаг посвятила себя разрушению «различия между мыслью и чувством, которое действительно является основой всех антиинтеллектуальных воззрений: сердце и голова, мышление и чувство, фантазия и суждение. Мышление — это форма чувства; чувство есть форма мышления».

Ее поисками восхищались такие писатели, как Элизабет Хардвик, основательница New York Review of Books, редакторы которой быстро поддержали Зонтаг. В предисловии к книге «Читательница Сьюзен Зонтаг» Хардвик назвала ее «необычайно красивой, обширной и уникальной личностью.

Каждое эссе Зонтаг, как писал Хардвик, «обладает глубоким авторитетом, довольно трепетным и нежным авторитетом — наградой страсти. Тон ее письма умозрительный, прилежный и в то же время недогматичный; даже в конце он все еще вопрошает».

Другие были менее впечатлены. Джон Саймон обвинил Зонтаг в «склонности усложнять свои тексты» и бросать «высокопарные парадоксы, не задумываясь о том, что они означают». Грейл Маркус назвал ее «холодным писателем», чей стиль был «непростым сочетанием академического и модного педантизма, изнеженности и недружелюбия.Уолтер Кендрик нашел ее художественную литературу «скучной и производной».

В 1976 году, в возрасте 43 лет, Зонтаг обнаружила, что у нее запущенный рак груди, лимфатической системы и ноги. Ей сказали, что у нее есть один шанс из четырех прожить пять лет. После радикальной мастэктомии и химиотерапии она была признана свободной от болезни. «Моей первой реакцией были ужас и горе. Но знать, что ты умрешь, совсем не плохо. Прежде всего, не жалейте себя».

Она узнала об этой болезни как можно больше и позже написала «Болезнь как метафора», влиятельное эссе, осуждающее злоупотребление туберкулезом и раком как метафоры, перекладывающие ответственность за болезнь на жертв, которых заставили поверить, что они принесли страдания на себя.Болезнь, настаивала она, — это факт, а не судьба. Спустя годы она развила аргументацию в эссе длиной в книгу «СПИД и его метафоры».

Ранний и страстный противник войны во Вьетнаме, Зонтаг одновременно восхищались и ругали за ее политические убеждения. На симпозиуме Partisan Review 1967 года она писала, что «Америка была основана на геноциде, на неоспоримом признании права белых европейцев истребить местное, технологически отсталое, цветное население, чтобы захватить континент.

В ярости, унынии и растущем отчаянии она пришла к выводу, что «правда в том, что Моцарт, Паскаль, булева алгебра, Шекспир, парламентское правительство, барочные церкви, Ньютон, эмансипация женщин, Кант, Маркс, балеты Баланчина и т. д. и др., не искупайте то, что эта конкретная цивилизация нанесла миру. Белая раса — это рак человеческой истории; это белая раса и только она — ее идеологии и изобретения — искореняет автономные цивилизации везде, где она распространяется, что нарушило экологический баланс планеты, что теперь угрожает самому существованию самой жизни.

Не считая себя ни журналистом, ни активистом, Зонтаг чувствовала себя обязанной как «гражданка Американской империи» принять приглашение посетить Ханой в разгар американской бомбардировки в мае 1968 года. в страстном эссе, стремящемся понять сопротивление Вьетнама американской мощи.

Критики критиковали ее за наивную сентиментализацию вьетнамского коммунизма. Автор Пол Холландер, например, назвал Зонтаг «политическим паломником», стремящимся очернить западный либеральный плюрализм в пользу почитания иностранных революций.

В том же году Зонтаг также посетила Кубу, после чего написала эссе для журнала Ramparts, призывая к сочувственному пониманию кубинской революции. Однако два года спустя она присоединилась к перуанскому писателю Марио Варгасу Льосе и другим писателям в публичном протесте против жестокого обращения режима с Эберто Падильей, одним из ведущих поэтов страны. Она также осудила карательную политику диктатора Фиделя Кастро в отношении гомосексуалистов.

Вечный бунтарь, Зонтаг умел раздражать как правых, так и левых.В 1982 году на митинге в ратуше Нью-Йорка в знак протеста против подавления «Солидарности» в Польше она заявила, что коммунизм — это фашизм с человеческим лицом. Она беспощадно критиковала большую часть отказа левых серьезно относиться к изгнанникам, диссидентам и убитым жертвам сталинского террора и тирании коммунизма, навязываемой везде, где она восторжествовала.

Десять лет спустя, едва ли не единственная среди американских интеллектуалов, она призвала к решительному западному и американскому вмешательству на Балканы, чтобы остановить осаду Сараево и остановить сербскую агрессию в Боснии и Косово.Ее солидарность с жителями Сараево побудила ее совершить более десятка поездок в осажденный город.

Затем, после терактов 11 сентября 2001 года, Зонтаг предложила в New Yorker смелую и необычную точку зрения. «Где признание того, что это было не «трусливое» нападение на «цивилизацию», или «свободу», или «человечность», или «свободный мир», а нападение на мировую самопровозглашенную сверхдержаву, предпринятое как следствие конкретных американских альянсы и действия?» Она добавила: «Что касается мужества (нравственно нейтральной добродетели): что бы ни говорили о виновниках бойни во вторник, они не были трусами.

Она была осуждена блогерами и экспертами, которые обвинили ее в антиамериканизме.

Зонтаг никогда не была такой публичной, какой она стала в течение следующих трех лет, постоянно публикуясь, постоянно выступая и получая множество международных наград, включая Иерусалимскую премию Израиля, Премию принца Астурийского в Испании в области искусств и Немецкую премию мира. Принимая награду от мэра Иерусалима Эхуда Ольмерта, Зонтаг сказала о политике Израиля в отношении палестинцев: «Я считаю, что доктрина коллективной ответственности как обоснование коллективных наказаний [не] никогда не оправдывается ни с военной, ни с этической точек зрения.И я имею в виду, конечно, непропорциональное применение огневой мощи против мирных жителей».

В марте прошлого года у нее было обнаружено заболевание, которое, если его не лечить, могло бы привести к летальному исходу: предострый лейкоз, который, по заключению врачей, был следствием химиотерапии, которую она предприняла, чтобы избавиться от саркомы матки, обнаруженной пятью годами ранее. . Чуть больше чем через четыре месяца после постановки диагноза ей сделали частичную трансплантацию костного мозга.

В интервью Paris Review в 1995 году Зонтаг спросили, какова, по ее мнению, цель литературы.

«Роман, достойный прочтения, — ответила она, — это образование сердца. Это расширяет ваше представление о человеческих возможностях, о том, что такое человеческая природа, о том, что происходит в мире.

Сьюзен зонтаг: Лучшие образы Сьюзен Зонтаг: фото

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Пролистать наверх